первобытное бытие…
За сорок шесть минут, истекших с момента катапультирования, мне, как взводному командиру, поступило пять последовательных приказов от батальонного начальства. Во-первых, приказ от Рагерборда двигаться в направлении предполагаемой атаки. Во-вторых, приказ от ротного Градника оставаться на месте, изображая из себя резерв роты. В-третьих, приказ от самого Дица: Граднику — заткнуть хлебало и не умничать со своими резервами, а мне — продолжать движение взвода в заданном направлении к чертовой бабушке. В-четвертых, новый приказ от замкомбата по УОС — прекратить движение и оставаться на месте до получения дальнейших распоряжений и данных разведки. В-пятых, приказ от Дица — выдвигаться на северо-северо-запад ускоренным маршем. На мое осторожное напоминание о данных разведки, обещанных замкомбатом, я был откровенно обруган. Вместе с разведкой, от которой данных, как от козла молока, только еще меньше. В горячке Диц прошелся и по собственному заместителю, сообщив, что с таким оптимизмом, как у него, хорошо на очке сидеть при поносе. Логическую связь между поносом и оптимизмом я не совсем уловил, но уточнять не стал от греха подальше…
Стой, иди, стой, иди — не похоже, что среди батальонного начальства царит единодушие.
Между делом я случайно прослушал интереснейший разговор наших отцов-командиров, выяснявших, куда все-таки делись три батальонных станции слежения. Так бывает, если кто-то из старших офицеров по горячке забыл отключиться от нашей линии и перескочил на другую. В сущности, отключение автоматическое, но не всегда срабатывает, направленная многоканальная связь брони иногда преподносит такие сюрпризы. Поэтому я узнал, что Градник — дуб деревянный, козел безрогий, скотина дерьмоголовая, мешок с сучьими потрохами и еще что-то такое, биологически несимпатичное. Комиссия трибунала, мол, по нему все глаза проплакала, потому что идиотов надо учить сразу и навсегда! На этой категорической точке зрения настаивал комбат Диц. Замкомбата Олаф Рагерборд, более сдержанный и в чем-то интеллигентный, выводил из всего изложенного обобщающую биологическую мысль, что если у человека нет мозгов, то вместо них в черепе заводится плесень.
Оказывается, именно Градник, как командир 1-й роты, должен был контролировать выброс «эсэсок». Которые, по уточненным данным, сбросили над пятым укрепрайоном вместо четвертого, где они и болтаются ни к селу ни к городу.
Сам виновник торжества по голосу казался совершенно сникшим. Беспомощно оправдывался, что черт его знает, как так оно получилось, как-то так все получилось непонятным образом, о чем он ни сном ни духом, и хотел вообще-то как лучше… Если будет позволено доложить, господин майор, сэр, господин капитан, сэр, он хотел бы немедленно в бой, чтобы, так сказать, искупить кровью… На что Диц вполне резонно заметил, что в бой для этого второму лейтенанту рваться незачем, кровь он из него и так выпьет до капли, не сходя с места. Этот может, я подтверждаю!
Вдоволь подслушать стратегическое совещание батальонного руководства мне не дали, несанкционированное подключение заметили, послали меня куда подальше и отрубили от штабной линии. Но все было понятно и так.
Что из Градника командир, как из дерьма боеголовка, — далеко не новая информация. Я, между прочим, с самого начала предполагал, что рассчитывать на «эсэски» не стоит. Что-нибудь с ними случилось, потому что всегда что-нибудь случается. Опыт — это много и много практики.
Итак, по моему разумению, наступил тот самый момент «Ч» после высадки, когда все смешалось, как в публичном доме, где после разгульной ночи затеяли генеральную уборку. Наши десантные части на голову противника уже высыпали, теперь остается определить, где эта самая голова, а где — нечто противоположное. Десантирование на планету массированными волнами тем и отличается, что бардак начинается еще в небе, а на земле только усугубляется. Никогда еще на моей памяти не случалось, чтобы каждое подразделение оказалось точно в заданном квадрате. Десант обычно выкидывают с допуском плюс на минус, да еще и при катапультировании ощутимо сносит. Отсюда проистекает вся последующая неразбериха, где свои и чужие оказываются вперемешку, как в многослойном гамбургере. А когда район высадки предварительно обрабатывают химическими бомбардировками, когда за стенами огня и дыма трудно вообще что-нибудь увидеть, то лучше и не пытаться понять, что происходит.
Действовать по ситуации можно, отталкиваясь от любой временной составляющей, так что торопиться некуда. Война — все-таки занятие не для умных, скорее, для упертых.
Мой собственный опыт показывает, что первый час после высадки лучше не дергаться на каждый нервный чих высшего руководства, а пытаться сориентироваться на местности самому. Желательно, сохраняя солдат от чрезмерно резких движений в сторону противника. Тактика незамысловатая, но действенная, в этом я не раз уже убеждался.
Направление движения взвод все-таки изменил согласно последнему по счету приказу. А почему бы и нет?
«Вопрос выбора — это то, что вас больше не касается!» — как поучала опытная наложница юное пополнение гарема…
* * *
На войне сами боевые действия занимают, в сущности, очень небольшое количество времени. При поражающей мощи современного оружия боестолкновение — действие достаточно скоротечное. Впрочем, мобильность боя — разговор отдельный. Я сейчас о другом. О том, что большую часть времени на фронте ты просто куда-то двигаешься или чего-то ждешь. Понятно, ждешь приказа, двигаешься согласно приказу и тоже при этом ждешь. Того самого боестолкновения, которое обычно оказывается столь скоротечным. Не для всех, конечно, для многих — последним и навсегда, но тут уже как повезет.
Это бесконечное ожидание неизбежного, по-моему, главная составляющая любой войны. Ждать и надеяться, когда надеяться, в сущности, не на что…
Сквозь дым и огонь нам пришлось топать довольно долго. Топать, конечно, не в прямом смысле, пехотинец в броне передвигается скорее прыжками кузнечика. Но все равно — топтать землю. Что в лоб, что по лбу — голова одна и не любит лишнего стука. Но это к слову.
Идти сквозь пожар в современной броне — занятие скорее нервное, чем опасное. Чувствуешь себя этакой саламандрой и только удивляешься между делом, каким странным образом сложилась жизнь, что ты докатился до огненного существования. Горит земля под ногами, горит вода, воздух вокруг тебя, а в камни, кажущиеся твердыми, проваливаешься по щиколотку. Странно наступать на камни, в которые проваливаешься… И черные, жирные, лохматые хлопья дыма, что поднимаются над головой и собираются в беспросветные тучи. Приходится рукой стирать копоть с забрала шлемофона, хотя по всем правилам делать это не рекомендуется — забрало вроде как самоочищающееся.
(До сих пор не пойму, откуда взялось это архаичное название — забрало. Не иначе конструкторы брони переиграли в компьютерные игрушки про войну. Думали о чем-то вроде благородных рыцарских поединков с
