Было бы хорошо, если вы поможете и ещё с одним вопросом, — спокойно посмотрел на Орлова Ползунов.
— А вы, как я посмотрю, довольно смелый человек… — Орлов как-то удивлённо улыбнулся. — Ну и с каким же вопросом я должен, — он выделил интонацией последнее слово, — вам помочь?
— Дело в том, что для реализации моих проектов необходимо назначить меня управлять всеми Колывано-Воскресенскими горными производствами…
— То есть, вы предлагаете снять с должности генерал-майора Фёдора Ларионовича Бэра? — перебил Ползунова граф Орлов.
— Нет, я предлагаю назначить его на должность Томского губернатора.
— А вы не только смелы, но ещё и… — граф Орлов покрутил в воздухе пальцами подбирая подходящее слово. — В общем, вы прямо человек лихих настроений, — наконец нашёл он необходимые слова.
— Простите, но это не лихость, а прямая необходимость, и если мы хотим показать Европе что бы то ни было, то это можно сделать только при радикальных решениях! — железным и спокойным голосом ответил Иван Иванович. — Иначе никак!
— Хм… — Орлов потеребил манжет на рукаве. — Что ж… я посмотрю что можно сделать по вашему вопросу…
С поддержкой Орлова дело сдвинулось с мёртвой точки. Однако враги не дремали. Фон Рейхенберг и его сторонники начали распространять слухи: «Ползунов — мечтатель, его идеи разорят новую вотчину императрицы — Барнаульский завод».
Однажды вечером, возвращаясь в гостиницу, Иван Иванович заметил слежку. Он свернул в тёмный переулок, прижался к стене. Шаги затихли.
«Агафья была права, — подумал он. — Здесь надо быть начеку».
Но слежка не остановила его. Он продолжал бороться.
Вечером он сидел у окна своей комнаты и смотрел на огни столицы. В душе смешались усталость и восторг. Он сделал всё, что мог. Теперь оставалось ждать.
Но даже если Берг-коллегия откажет — он не остановится. Потому что его машина, его мечта уже живёт. И однажды она изменит всё.
Иван Иванович Ползунов закрыл глаза. Перед ним вновь возник Барнаульский завод, ставшие уже родными лица… Он вспомнил лицо Агафьи Михайловны и почувствовал волну нежности… И где-то вдали, сквозь шум столицы, ему слышался мерный стук парового двигателя — звук будущего, которое он обязательно построит.
После долгих недель ожидания в столице Иван Иванович Ползунов наконец получил разрешение вернуться на Барнаульский завод. Берг-коллегия не отвергла его проект, более того, его назначили на должность управляющего Колывано-Воскресенскими казёнными горными производствами, а с собой выдали указ о назначении генерал-майора Бэра на должность Томского губернатора — это было победой.
Решение было принято: Барнаульскому заводу выделялись средства на модернизацию. Ползунов мог возвращаться. Граф Орлов смог убедить императрицу в том, о чём говорил ему Ползунов, а значит теперь предстояло воплотить всё задуманное в жизнь.
Перед отъездом он зашёл к графу Орлову.
— Вы доказали, что упорство побеждает, — сказал граф. — Но помните: враги не простят вам победы.
— Я еду домой, — просто ответил Ползунов. — Там моя работа.
* * *
Для сопровождения Ивану Ивановичу выделили небольшой отряд казаков — пять всадников под началом урядника Семёнова. Путь лежал через глухие сибирские земли, где на трактах то и дело промышляли лихие люди.
Первые дни дорога шла спокойно. Обоз двигался размеренно: скрипели колёса повозок, позвякивала упряжь, казаки перебрасывались шутками.
Ползунов, сидя в повозке, то и дело доставал из дорожного сундучка чертежи, сверял расчёты.
На третий день пути урядник Семёнов, ехавший впереди, вдруг натянул поводья.
— Тихо! — подал он знак.
Все замерли. Где-то вдали, за густыми зарослями кедрача, раздался протяжный волчий вой. Но опытный казак знал: это не зверь. Так перекликались разбойники, давая сигнал сообщникам.
— Разворачиваемся в каре, — скомандовал Семёнов, — Господин инженер, пересаживайтесь в центральную повозку.
Ползунов молча кивнул, пересел в центральную повозку и выразительно посмотрел на своих вооружённых спутников. Ему протянули ружьё. В воздухе повисло напряжение.
Сумерки сгустились быстро. Обоз как раз миновал узкий перевал, когда из чащи с дикими криками вырвались вооружённые люди. Их было не меньше дюжины — в рваных армяках, с топорами и кремнёвыми ружьями.
— Стой! Деньги и добро отдавайте! — проревел верзила с чёрной повязкой на глазу, выезжая вперёд на вороном жеребце.
Казаки мгновенно заняли оборону, выставив пики. Но разбойники уже окружили обоз, прицеливаясь из ружей.
Ползунов, сидевший в повозке, ощутил, как похолодело внутри от ясной сосредоточенности и какого-то охотничьего азарта. В руках он сжимал дорожное ружьё, которое годилось не столько для защиты, сколько для охоты на дичь. Сейчас оно могло стать его единственным оружием.
Чёрный жеребец главаря гарцевал в десяти шагах от повозки. Разбойник, размахивая саблей, выкрикивал угрозы, требуя выдать казённые деньги.
Иван Иванович медленно приподнялся, приложил ружьё к плечу. Руки не дрожали — годы работы у горна приучили его к хладнокровию.
Выстрел грянул неожиданно. Пуля, метко посланная, впилась в переднюю ногу вороного жеребца. Конь взвился на дыбы и рухнул, придавив всадника.
— Взять их! — крикнул Семёнов.
Казаки, воспользовавшись замешательством, ринулись в атаку. Засверкали клинки, раздались крики. Разбойники, лишившись предводителя, дрогнули. Кто-то бросился в лес, но большинство было схвачено.
Когда всё закончилось, Ползунов подошёл к поверженному главарю. Тот, освободившись из-под туши коня, пытался уползти, но урядник приставил к его груди пику.
— Ты… ты стрелял? — прохрипел разбойник, глядя на инженера с нескрываемым удивлением.
— Я, — спокойно ответил Ползунов. — И если бы ты знал, сколько раз в своей жизни мне приходилось целиться точнее, чем сегодня…
Главаря и его подручных связали, погрузили на телегу. Обоз двинулся дальше, теперь уже без опаски.
Ночью, у костра, казаки распевали песни, празднуя победу. Ползунов сидел в стороне, глядя на пламя. В голове снова и снова прокручивались события последних недель.
Утром обоз тронулся в путь. Впереди лежал Барнаульский завод, будущее. И теперь Иван Иванович знал: никакие преграды — ни дикие леса, ни бюрократы, ни даже разбойники — не остановят его. Отчего-то он опять подумал об Агафье Михайловне, вспомнил её полные слёз глаза перед его отъездом, глаза, в которых был не только страх за него, но спрятанная за слезами уверенность в его победе.
Когда экипаж въехал в посёлок, он увидел её у ворот дома. Она не изменилась — та же нежность в глазах, тот же трепет в движениях.
— Вы вернулись, — прошептала она, не веря своим глазам.
— Я обещал, — он взял её руки. — И теперь у нас
