— А что же ты, друг мой любезный, за всё это время не догадался ни одного запроса в Канцелярию написать на инструменты и лампы масляные?
— Так как же я смею-то, ваше благородие! — воскликнул надзиратель. — Это же демидовское было все эти годы, а там никак невозможно что-то просить, это же заводчики частные, у них разговор короткий — выработка чтобы шла, и чтобы ничего не просили…
— Сейчас производство казённое, поэтому пишите запросы по поводу новых инструментов на моё имя, а я уже посмотрю, что можно сделать. А питание работникам чтобы выдавали в полной мере, да чтобы солонина была и воды для питья вдоволь. Вернусь из столицы и приеду сюда с инспекцией.
Уезжал Ползунов под насторожённые взгляды рабочих и почти ненавидящие — представителей конторы. В коляске он долго молчал, глядя на проплывающие мимо берёзовые рощи и поля. В голове роились мысли: хватит ли у него сил и влияния, чтобы изменить эту систему? Ведь Змеевский рудник — лишь один из множества таких же рудников по всей России, где люди живут и умирают в нечеловеческих условиях.
Но одно он знал точно: молчать больше нельзя. Если не бороться за этих людей сейчас, то завтра может быть поздно. И тогда вилы, о которых он говорил, действительно поднимутся — не против государства, не против заводского начальства, а против тех, кто превратил труд в пытку, а жизнь — в медленную смерть.
В последующие три дня на Змеевском руднике произошли перемены: появились новые лампы, привезли инструменты, улучшили питание. Оказалось, что на складах кое-что всё же имелось, но это использовалось надзирателями для своих личных нужд и давно числилось по всем документам пропавшим. Чугунов так испугался не строгого тона Ползунова, а того сообщения, что Иван Иванович едет в столицу с рапортом. Надзиратель и представители Змеевской горной конторы понимали, что с переходом в казённое ведение рудник становится объектом особенно пристального внимания, а потому потерять должность можно было очень быстро. Без должности никакого жалованья, а куда здесь ещё идти работать, если не на рудник? Некуда, вот потому надзиратель засуетился, стремясь выполнить приказ Ползунова как можно лучше.
Только Иван Иванович Ползунов понимал — это лишь первые и по большей части вынужденные шаги. Система, построенная на эксплуатации и жестокости, не изменится за один день. Однако его визит стал искрой, которая, возможно, когда-нибудь разгорится в пламя перемен. Он сидел за письменным столом и составлял новый рапорт — на этот раз более подробный, с цифрами, фактами и предложениями. Он знал, что борьба только начинается и в этой борьбе правда была на его стороне. Но высоким чиновникам требовалась не правда, а выгода, поэтому Ползунову предстояло найти в столице союзника, который разделяет его взгляды и понимание, что на такой системе никакого развития не может произойти, а значит придут другие, и Россия перестанет быть собственностью её сынов.
Глава 12
Накануне отъезда в кабинете Ползунова допоздна горел свет. На широком дубовом столе лежали исчёрканные листы с расчётами, схемы парового двигателя, сводки о производительности завода. Иван Иванович в который раз проверял каждую цифру, каждое слово. Его пальцы, привыкшие к металлу и чертёжным инструментам, бережно перелистывали страницы. В глазах — усталость долгих бессонных ночей и неугасимый огонь изобретателя…
А утром… серебристый туман стелился над Обью, окутывая прибрежные ивы и деревянные избы посёлка при Барнаульском горном заводе. Раннее утро дышало майской прохладой, предвещавшей скорый приход сибирского лета. В воздухе витал запах древесного дыма и раскалённого металла — неумолчный пульс завода, не затихавший ни днём, ни ночью.
В небольшом доме на окраине посёлка, где стены были украшены чертежами и схемами, Иван Иванович Ползунов заканчивал сборы. Его кабинет напоминал лабораторию алхимика: на столе громоздились исписанные листы, рядом лежали инструменты, а в углу примостился макет паровой машины — детища его неугомонного ума.
Агафья Михайловна стояла у окна, обхватив себя руками. Её светлое платье казалось неуместным в этой обители чертежей и железа, но именно оно привносило в сумрачное помещение отблеск весны. Девушка наблюдала, как первые лучи солнца пробиваются сквозь туман, и сердце её сжималось от недоброго предчувствия.
— Иван Иванович, — её голос дрогнул. — Вы и впрямь намерены отправиться в столицу со всеми этими идеями об улучшении жизни рабочих завода?
Ползунов оторвался от укладки бумаг и поднял на неё взгляд, тёплый и одновременно полный решимости.
— Я должен это сделать, Агафья Михайловна. Завод нуждается в обновлении. Наши печи устарели, производительность падает. Если не предпринять шагов сейчас, через пять лет мы окажемся в глубоком убытке, а люди здесь вымрут от истощения и изматывающего труда.
Она шагнула ближе, пальцы её нервно теребили край кружевного платка.
— Но ведь путь неблизкий, а в Петербурге… — она запнулась. — Там иные правила. Иные люди…
— Вы опасаетесь придворных интриг? — Ползунов мягко улыбнулся, откладывая перо. — Поверьте, я не впервые имею дело с чиновниками. Мой разум — мой лучший щит.
— Разум — да, но сердце? — тихо произнесла Агафья. — Они не станут биться честно. Будут искать слабые места, давить на уязвимое.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом завода. Ползунов подошёл к Агафье, осторожно взял её руки в свои. За эти дни он как-то сблизился с Агафьей Михайловной и чувствовал, что должен теперь поехать даже ради вот этого, возникшего в нём чувства близости. Она смотрела на него немного снизу и со смущением, но рук не отняла.
— Агафья Михайловна, я уезжаю не ради славы или наград. Я еду, чтобы сделать наш завод лучшим в империи. Чтобы Сибирь не просто добывала руду, а превращала её в богатство для всей России.
Её глаза наполнились слезами.
— А если с вами что-то случится? Если…
— Ничего не случится, — он сжал её ладони. — Я вернусь. Обещаю. И тогда, быть может, мы сможем говорить не только о заводах и машинах.
Щеки девушки вспыхнули румянцем. Она опустила взгляд, но не отстранилась.
— Возьмите это, — она достала из кармана маленький крестик на серебряной цепочке. — Моя бабушка говорила, что он хранит от зла. Пожалуйста, носите его.
Ползунов принял подарок, ощутив тепло её рук, задержавшихся на металле.
— Хорошо, — он спрятал крестик в своей ладони, но не стал надевать его на шею, Я каждый день буду вспоминать, что меня здесь ждут.
За окном
