рядом.
— Агафья Михайловна, позвольте выразить вам признательность за всю вашу помощь… — немного неожиданно сказал Ползунов.
— Ну что вы, Иван Иванович, это же дело самое необходимое… — то ли от смущения, то ли от неожиданности Агафья быстро проговорила первые попавшиеся на ум слова.
— Вы знаете, мне же в столицу предстоит поездка…
— Ох… — только и выдохнула Агафья.
— Да вот на следующей неделе и отправлюсь… Хочу представить в Берг-коллегию план по развитию нашего завода да и посёлка тоже…
— Иван Иванович… Так вы же после сюда вернётесь? — с какой-то тревогой спросила Агафья.
— Ну конечно! Я никак не могу не вернуться… — как-то задумчиво ответил Ползунов и в этот момент к ним подошёл Бэр.
— Ну что ж, Иван Иванович, поздравляю! — кивнул он Ползунову. — Дело-то у вас и верно ладится.
— Благодарю вас, — слегка наклонил голову Ползунов. — Благодарю также и за то, что пошли нам на встречу и препятствий не чинили, — добавил он улыбнувшись.
— Ну, вам препятствий чинить смысла не имеется никакого, ведь вы же, дорогой Иван Иванович, всё равно своего добьётесь, так уж лучше сразу и навстречу вам идти, — рассмеялся Бэр.
К вечеру в богадельню провели первых постояльцев — семерых стариков, чьи истории трогали до слёз. Бывший плавильщик Трофим, потерявший зрение из-за заводского угара. Старуха Фёкла, оставшаяся без родных после эпидемии оспы. Солдат Иван, вернувшийся с Семилетней войны без ноги. Трое вдов, чьи мужья погибли в рудниках.
Им показали их койки, выдали чистые рубахи и угостили горячим ужином. Трофим, ощупав своё ложе, прошептал: «Словно в раю…».
Когда солнце коснулось вершин сосен, гости стали расходиться. На крыльце остались лишь Ползунов и старец Пимен, который всё это время сидел на лавке возле входа в богадельню и посматривал на постепенно расходящуюся праздничную толпу жителей посёлка.
— Что теперь думаешь, Пимен, пойдёт дело наше дальше? — спросил Ползунов, глядя на дымящие трубы заводов.
— Пока есть такие, как ты, Иван Иванович, дело будет идти, — спокойно ответил Пимен. — Милосердие и забота о людях — это огонь, который не гаснет, если его подкармливать.
В окнах богадельни зажглись огни. Где-то за стеной запели старинную песню о далёкой родине, и её тихий напев сливался с шелестом майского послепасхального ветра. Здание, ещё утром казавшееся просто кирпичной коробкой, теперь дышало жизнью. Оно стало больше, чем приют — оно стало символом того, что даже в суровом горнозаводском краю есть место состраданию и человеческому подвигу.
* * *
В узком окне кабинета, забранном мелкой свинцовой решёткой, отражалось тихое майское небо. Сквозь мутные стёкла пробивались косые лучи солнца, выхватывая из полумрака пылинки, медленно кружащиеся в воздухе, и блики на полированных поверхностях старой мебели.
Новый кабинет штабс-лекаря Модеста Петровича Рума располагался в восточном флигеле здания Барнаульской горнозаводской богадельни — в тихом уголке, удалённом от грохота цехов и лязга механизмов, которые всегда были слышны в его рабочем кабинете при горной аптеке. Здесь же, среди склянок, книг и инструментов, время текло иначе — размеренно, словно капли настоя, отмеряемые аптекарскими весами. Старую мебель Рум подбирал сам, считая, что она позволяет создать в кабинете необходимую обстановку древней надёжной истории, и в конце концов — доверия со стороны посетителей.
Помещение было невелико, но устроено с тщательной продуманностью. Вдоль стен тянулись массивные дубовые шкафы с множеством выдвижных ящичков. Каждый ящичек снабжён аккуратной латунной табличкой с латинской надписью: «Camphora», «Opium», «Sulfur», «Mentha», «Aqua destillata». За стеклянными дверцами поблёскивали графины с настойками, склянки с микстурами, фарфоровые банки с мазями и порошками. На полках — ряды пузырьков с притёртыми пробками, маркированных цветными этикетками: красными, синими, зелёными.
В центре комнаты стоял тяжёлый стол из сибирской берёзы, покрытый изношенным зелёным сукном. На нём — раскрытые книги: внушительная «Фармакопея» в кожаном переплёте с медными уголками, «Хирургические наставления» на немецком языке, толстая, потрёпанная «Книга записи рецептов на отпускаемые медикаменты для Томского военного госпиталя». Рядом — стопка бумаг. Сверху лежала уже знакомая Ползунову «Ведомость о производительности и травмировании работников Змеевского рудника, октябрь 1764 года», ниже — «Сметы на строительство плавильных печей при Барнаульском заводе и травмы работников при строительстве оных». В углу примостилась папка с заголовком: «Указы Кабинета Её Величества и Правительствующего Сената о развитии горного дела на Алтае».
В дальнем углу, на кованой подставке, возвышались аптекарские весы с чашами из полированной меди. Рядом — мраморная ступка с пестиком, пузырёк с ртутью, набор пинцетов и ланцетов в кожаном футляре, стеклянная колба с длинным носиком, мензурки разных размеров. На стене — большая карта Сибири, испещрённая пометками чернилами и карандашом, и два указа в резных деревянных рамках: один — за подписью Кабинета Её Величества, другой — заверенный печатью Правительствующего Сената. Оба указа были совсем свежие и касались назначения Рума на лекарские должности при Барнаульском казённом горном заводе.
Дверь скрипнула, и в кабинет вошёл Иван Иванович Ползунов. На нём — суконный камзол, слегка запылённый дорожной грязью, под мышкой — свёрнутые в трубку чертежи.
— Модест Петрович, — произнёс он, снимая шляпу и отряхивая её от водяных капель, — день нынче ветреный.
Рум, сидевший у окна за разбором рецептов, поднял голову. Его тонкие пальцы замерли над пергаментом. Очки в тонкой металлической оправе сползли на кончик носа.
— Иван Иванович, рад вас видеть. Хочу вновь поблагодарить за такой отличный кабинет! Да вы присаживайтесь, присаживайтесь… — он указал на кресло у стола, — Чаю?
— Не откажусь, — Ползунов опустился в кресло и расстегнул верхнюю пуговицу камзола. — Времени в обрез — завтра выезжаю на Змеевский рудник. Переговорил с Бэром и сказал ему, что моя поездка на рудник просто необходима.
Рум кивнул, позвонил в маленький колокольчик. Через минуту появилась санитарка с подносом: фарфоровый чайник, две чашки, сахар в хрустальной вазочке, сушёные ягоды на блюдечке.
Когда женщина вышла, Рум разлил чай, пододвинул чашку гостю.
— Итак, на следующей неделе отправляетесь в столицу? — спросил он, пристально глядя на Ползунова.
— Именно, — Ползунов сделал глоток и поставил чашку. — Повезу чертежи, расчёты, сметы. Вот, взгляните, — он развернул на столе свитки. — «Сметы на строительство плавильных печей при Барнаульском заводе». Если удастся убедить Сенат, мы сможем не просто увеличить выплавку меди — мы изменим сам принцип работы завода.
Рум склонился над бумагами. Его взгляд скользил по колонкам цифр,
