При осмотре различных заведений и учреждений рыбных производств, мне мимоходом случилось видеть курьезное зрелище из рыбьего живого мира. В том месте у берега, куда выкидывают негодные к употреблению отброски рыбы, в нарочно устроенной для того постройке, постоянно кишит необычайное множество сомов, в ожидании добычи, на которую они набрасываются целыми стаями с изумительною жадностью и проворством, перехватывая ее друг у друга. От плеска и движения их, вода здесь бурлит как кипяток в котле. Сомы большею частью преогромные, иные почти что вроде маленьких китов, и пресильные. Один из моих чиновников, плотный, широкоплечий здоровяк, вздумал потягаться силой с этими водяными хищниками. Для опыта он взял длинную веревку, на один конец ее привязал большой кусок рыбьего хвоста, а другой конец взял крепко в обе руки, и конец с приманкой бросил в воду. В то же мгновение громадный сом, накинувшись на добычу, рванул веревку с такой силой, что чиновник чуть было тоже не достался на съедение сомам, да и достался бы, если бы не успел, уже налету в воду, поскорее выпустить из рук веревку, и если бы люди, стоявшие возле него, схватив его, не удержали от неминуемого падения в пучину морскую и пасть соминую.
Управляющий Аршакуни принимал меня в районе его деятельности, со всей широтой гостеприимства, обычного у всех откупщиков при приездах какого-либо начальства или влиятельного лица, особенно по части еды и пития. Шампанское лилось настоящим Ниагарским водопадом, как будто бы черпалось из неисчерпаемого Каспийского моря. Собственно мое личное участие в этом фестивале было более нежели скромное, но чиновники, находившиеся со мной, люди молодые, здоровые, кажется не отказались от благоприятного случая вдоволь покутить, что проявилось весьма заметно на следующее утро, когда пришлось заниматься делом. В то время я был далек от предположения, чтобы откупщик Аршакуни мог изобразить из себя какой-либо интерес в общественном отношении или послужить предметом для толков и суждении, помимо его рыбных и торговых предприятий. Однако, несколько лет спустя, он умудрился заставить много о себе говорить и даже недоумевать, по причине, которую считаю нелишним передать, как исключительную странность в человеке его солидных лет и промышленного поприща.
Вахтанг Богданович Аршакуни, тип армянского торгаша не высшего разряда, как физически, так и морально, стремившийся единственно к наживе, наружности весьма некрасивой, грубого азиатского покроя, не представлял своею личностью ровно ничего интересного, а тем менее симпатичного или достойного упоминания, если бы вскоре не обнаружил наклонности к такому увлечению, которое шло совершенно в разрез с его натурой и составляло в нем загадочное психическое явление. По происхождению простолюдин, сын мелкого торговца или духанщика, каким и сам был в начале, он попал в число низших служащих по торговле к богатому Тифлисскому коммерсанту Мирзоеву, заслужил его доверие, сделался его приказчиком, поверенным, и в течение многих лет составил себе состояние, позволившее ему вступить главным лицом в компанию, взявшую на откуп рыбные промыслы, коими и управлял очень успешно. Дело вел он вообще хорошо, разумеется не забывая себя на первом плане, и довел свои капиталы до миллионного размера. Все это вещи бывалые, обыкновенные; но он задумывал и не совсем бывалое. В душе этого коммерческого человека, поглощенного, казалось, сполна расчетами, оборотами и барышами, таился заветный идеал, созревала задушевная мечта, пустившая глубокий корень. Эта мечта была — диковинный дом, на удивление всего Закавказья. Быть может еще в своем детстве, когда Аршакуни уличным мальчишкой шнырял по базарам или служил на побегушках в духанах и пурнях (пекарнях), он наслушался в досужие часы от бродячих сазандаров и рыночных краснобаев, в их песнях и сказках, описания волшебных дворцов, сказочных чертогов с хрустальными стенами, зеркальными потолками, жемчужными фонтанами, всеми затеями пылкой восточной фантазии, и чудесные рассказы неотразимо запечатлелись в его воображении. Быть может это побуждение возникло из какого-либо другого источника, только сказочный дом крепко засел в его уме, сидел там многие десятки лет, и все наживаемые деньги предназначались на созидание оного.
Самой главной, непременной принадлежностью дома, в роде драгоценного перла, должна была в нем соорудиться пара зал, «зеркални и крустални» — по выражении Аршакуни; а затем, по окончании всего сооружения, он мечтал отпраздновать новоселье необычайным балом, — таким же диковинным балом, как и диковинный дом. На этом мечты его достигали всего своего предела и дальше не шли; они иссякали от полноты и истощения. Итак, когда по его расчетам он накопил достаточно денег для осуществления предположенной цели, он и приступил к ее исполнению. Купил в Тифлисе на Комендантской улице, недалеко от моей квартиры, большое место и занялся составлением планов. Сам он ничего в этом деле не смыслил. Само собой понятно, все архитекторы, подрядчики, — весь люд, заинтересованный в предприятии заботился только о том, чтобы побольше с него взять денег, и брали сколько могли. Постройка началась и тянулась несколько лет. Выписывались со всех сторон, даже из Персии различные мастера, рисовальщики, резчики, золотильщики, для наружной и внутренней отделки; выписывались из Европы и Азии груды мебели, ковров, всякого рода вещей, из коих попадались и хорошие, а по большей части хлам, стоивший гораздо дороже своей ценности. За ними Аршакуни посылал нарочных агентов. Между тем, постепенно воздвигалось и, наконец, воздвиглось причудливое, обширное здание, с пристройками, прикрасами, башенками, узорчатыми резными решетками и рамами. Обработка внутренней части производилась еще мудренее внешней. Там с особой тщательностью сооружался зеркални и крустални зал, с мозаичными, зеркальными и из разноцветных стекол арабесками по потолку и стенам; отделывалось множество комнат, каждая в своем роде и вкусе, а вернее сказать в безвкусье. Великолепный буфет с широким прилавком, с огромными стенными шкафами для посуды и серебра; комната с мраморным бассейном, со дна которого возвышался громадный букет металлических, ярко раскрашенных или эмалированных листьев и цветов, из чашечек которых должны были бить фонтанчики, — что было бы очень эффектно. И, таким образом, чем дальше в лес, тем больше дров. Так как сам Аршакуни ничего в этом не понимал и сознавал, что не понимает, то и советовался со всеми, и, следуя всем разнохарактерным советам, переделывал и разделывал все по многу раз. Денег на это не жалел, сыпал золото из своих мешков как песок. Например, он устроил комнату для библиотеки, а кто-то ему сказал: «На что вам библиотека? Лучше сделайте здесь кунацкую» (для приятельских бесед). — Сейчас же библиотеку побоку, расставлены тахты, раскинуты ковры, разбросаны шитые подушки, и кунацкая готова. Потом явился новый советник: «к чему кунацкая? Уж лучше церковь. Как же такой богатый дом без домовой церкви!» И немедленно кунацкую долой, потолок перестроен куполом, развешаны образа, и явилась маленькая армянская церковь. Но кому-то церковь не понравилась: заявлено мнение, что уместнее было бы здесь завести билиардную, — и разом совершена новая метаморфоза, и церковь обращена в билиардную. Так шло без конца. Проделки выходили иногда просто шутовские. В амбразурах окон «крустални зал» Аршакуни велел нарисовать альфреско, во весь рост, портреты — свой собственный, своей жены старой армянки, своих друзей и приятелей. Азиатский рисовальщик намалевал грубой кистью нелепейшие фигуры в чохах и сюртуках с длинными красными носами. Аршакуни восхищался. Но какой-то доброжелатель предложил портреты забелить и заменить арабесками с цветами, что и было благоразумно исполнено. Безвкусица и нелепица встречались на каждом шагу. На дарбазах (стенных потолках) красовались самые разнородные предметы: богатый кальян, бронзовая группа, а возле, рядом, медный таз и сапожная щетка. Словом, все было очень оригинально, и постоянно толпы публики сходились смотреть на эти курьёзы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
