16-го июля, в шестом часу пополудни, мы все любовались редким явлением, великолепною картиною полного солнечного затмения, с вершины одной из самых высоких белоключинских гор. Гомера. Для этой же цели там собрались и полковой командир с офицерами. Зрелище, поистине, было поразительное. С высшей точки горы Гомер горизонт открывался широко во все стороны. Постепенно усиливавшаяся тень начавшегося затмения, какие-то странные переливы и изменения цветов при переходе от света к тьме и потом обратно, представляли всю окружающую природу в таком необычайном, волшебном виде, какой, кажется, не создать самому пламенному воображению. По наступлении полного затмения, эффект еще усилился: мрак не достигал абсолютной темноты, даже был слабее обыкновенной безлунной ночи; в нем не было ничего черного, ничего сумрачного; он принял чудную, густо-фиолетовую окраску, и хотя она возросла настолько, что небо загорелось яркими звездами, но вся окрестность виднелась совершенно явственно; только все предметы, горы, леса, бездонные низменности, скалы — все приняло неопределенные, фантастические формы, таинственные очертания, и как бы тонуло в необъятном пространстве прозрачного, темно-фиолетового тумана. Картина производила потрясающее впечатление. В это же время, такая несвоевременная, чуждая обычному порядку и виду тьма произвела страшный переполох в царстве животных: птицы как одурелые суматошились, шныряли с криком, карканьем, ища свои потерянные ночные приюты; с подножия горы до нас доносились отчаянные мычания, блеяния, ржания, хрюкание пасшихся стад, с аккомпанементом заунывного воя собак. После мы узнали, что и люди в поселении и деревнях, хотя предупрежденные о предстоявшем затмении, подверглись однако не менее животных паническому страху: многие прятались, молились, падая на колена, или в немом ужасе ожидали своего последнего часа, в уверенности, что это настало светопреставление.
Среди нашей публики на верхушке горы Гомера, под влиянием созерцания чудного величия и красоты происходившего перед нами явления, невольно хватавшего за душу, заводились урывками разговоры самого наивного содержания. Задавался вопрос: «и отчего это делается затмение?» Полковой казначей поручик Шенгард, окончивший курс учения в Московском университете, счел удобным отвечать подробным разъяснением причин и процесса солнечного затмения. Его начали слушать со вниманием; но едва речь зашла о движении Земли вокруг солнца, наш добрый полковник, очевидно не доверяя своим ушам, как бы с испугом переспросил:
— Что такое? Что вы это говорите?? Земля движется?
И, громко засмеявшись, дружески, с сожалением заметил опешившему поручику:
— Знаете, Шенгард, у вас от слишком большой учености совсем ум за разум зашел. Что вы рассказываете! Разве может земля двигаться!
И, безнадежно пихнув рукою, отвернулся от него. Лекция поручика на том и остановилась. При таком скептическом отношении начальства к астрономии, у поручика не хватило мужества повторить знаменитый возглас Галилея: E pur si muove!.. — и однако же она все таки движется! — И он благоразумно предпочел умолкнуть. Вскоре появившийся солнечный свет, а за тем и само вечернее, пылающее июльским жаром солнце, во всей своей полности, без всякого изъяна и недочета, окончательно успокоило взволнованные чувства человеческого и животного мира.
С этого дня жары усилились, пришлось сидеть закупорившись дома, и только по вечерам позволять себе удовольствие подышать вольным воздухом, и то далеко не свежим и не чистым. Впрочем, это продолжалось недолго, начали перепадать дождички, набегали маленькие грозы, освежавшие накаленную атмосферу.
В августе я получил уведомление, что сын мой в деле с горцами ранен пулею в ногу, по счастью, не тяжело и не опасно, но все же такое начало при самом вступлении его на военное поприще несколько опечалило нас страхом за будущее.
Третьего сентября семейство мое возвратилось обратно в Тифлис, а я в то же время направился в разъезды по Цалкскому округу и раскольничьим поселениям Ахалцыхского и других уездов. Первый ночлег мой был на Черепановом хуторе, всего в десяти верстах от Белого ключа, где находится весь форштат и все фуражные запасы гренадерского грузинского полка. Дорога оттуда до казачьего штаба в 25-ти верстах все подымается выше, сплошным лесом, пересекающимся то рощами, то отдельными частями до самого штаба, не доезжая до коего уже начинается Цалка. Весь Цалкский округ был в прежнее время значительно населен, о чем свидетельствует множество развалин, церквей и жилищ, беспрестанно там встречающихся. Истребление и рассеяние жителей, состоявших первоначально из грузин и армян, последовало, по отзывам старожилов, вследствие набегов лезгин из лесов Храмских, постоянно их разорявших. Около 1780-го года, Учай хан увел в плен до тысячи семей греческих поселенцев, а после того Ага Магомет хан сделал тоже самое; турки из Ахалцыхского пашалыка также часто производили опустошительные набеги. В 1826 году Цалкский округ был совершенно пуст. Первое его поселение вновь основалось с 1829-го года, греками и армянами, вышедшими из Турции. Тогда еще все эти земли считались исключительно казенными, и из помещиков никто никаких притязаний на них и не помышлял заявлять, что продолжалось почти до нынешнего времени. Не более двух, трех лет пред этим, проявились помещики из князей, начавшие добираться и сюда с предъявлением своих так называемых будто бы прав и требованиями сабалахи, т. е. платы за прогон скота по их земле. Не мало терпят жители и от татар, главнейшие из кочевья Борчалинского участка, сильно притесняющих христиан неперестающим воровством и угоном скота. То и другое заставляет многих жителей переселяться в другие местности.
В 25-ти верстах от казачьего штаба, с горы Топоравани, открывается прекраснейший вид на озеро и за ним на горы. На берегу озера лежит духоборческая деревня Родионовка. Здесь также все говорит о давно минувшем многолюдстве и богатстве страны: существует еще превосходной архитектуры древняя церковь, которой по преданиям насчитывают более девятисот лет; сохранился караван-сарай и много всяких развалин, материалы которых употребляются духоборцами на свои избы и заборы.
Проехав по всем духоборческим деревням, я нашел положение сектантов в хозяйственном отношении вполне удовлетворительным, не смотря на все их жалобы, яко бы земли их по холодному климату не удобны к хлебопашеству. Посевы большею частью принимались хорошо, и на каждого хозяина в сложности доводилось до четырнадцати голов рогатого скота, до шести лошадей и двадцати овец. Следовательно, положение ничуть не бедственное, как им хотелось уверить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
