рвотной массой выкинуть на берег, и буду барахтаться на полу, как дельфин на берегу. Нужно действовать. Срочно!
Стрелой вонзаюсь в переваренную пищу. Трусь… Трусь о куски курицы, о хлебный мякиш. Желудочная кислота покусывает моё тело, но уже новая порция моего защитного слоя обволакивает меня целиком. Желудок снова охватывает спазм. Вокруг меня всё сжимается. Меня сдавливает. Но это мне только на руку. Я извиваюсь, ползу.
Ползу и извиваюсь, и прямиком устремляюсь к своей цели. Большая часть тела уже в кишках прогуливается как по бульвару. И вот, когда первая партия еды покидает желудок, смачно окропив пол комнаты, я уже целиком размещаюсь на новой хате. А когда я на новой хате — то пора пускаться в пляс!
Я трусь.
Снова трусь.
Трусь и трусь!
Ух, как тут тепло. Жарко и приятно. Душно и влажно. Погнали!
Охх…. Уууу… Да-да! Сука, получи по полной!
На!
На!
На!
Моё тело содрогается, выплёскивая в кишки горячую молофью. Вязкую, как клей ПВА. Маслянистую и густую. Смердящую белком.
Когда наши тела, то есть моё и тело Ала, прекратили конвульсировать в общем порыве, и когда моё воображение успокоилось, я прозрел. Продолжая стоять в три погибели, смотрю на пол. Там, внизу, вокруг моих мужских ступней разбрызгана рвота. Во рту горький вкус курицы. Все пальцы на руках жирные и скользкие. Голова кружиться, но стоять я могу. Я поднимаю голову. Вижу Ингу. Она лежит на кровати неподвижно, опала в бельё, словно потеряла сознание. Странно, мои предположения оказались неверными. Получается, что с верёвками можно было и не заморачиваться. Эх, кто ж знал. Век живи — век учись.
Подобрав одежду с пола, одеваюсь. Ощущаю усталость такой силы, что чуть с ног не валюсь. Нужно прилечь на пять минут, отдохнуть.
Глядя на обнажённое тело Инги, понимаю, что ничего не хочу. Да и между ног мой дружок давно уже приуныл, свесив нос. Накрываю Ингу одеялом. Мало ли еще простынет. Завтра постараюсь быстро управиться. Схожу на разведку, составлю план, прикину: что и как, раздобуду ключи и ночью смело пойду на дело, вернувшись в тело Инги. Как два пальца обоссать. Ведь я теперь — троянский конь.
Допив бухлишко, я разместился на полу, рядом с кроватью Инги. Еще не дай бог проснётся и как начнёт вопить во всю глотку, а я, словно спаситель, приду ей на помощь.
Спа-а-а-ать.
Впереди у меня волшебная ночь.
Глаза быстро слиплись, утащив меня в буйный мир грёз.
Глава 18
Всю ночь провалялся на заблёванном полу как убитый.
А утром вскочил, словно мои ноги жадно пожирало пламя огня. И проснулся я не от яркого солнца, не от крика петуха, не от ебучей духоты, вызывавшей у меня адский сушняк. Нет! Всё случилось так, как я и думал, бля. Женский крик уебал меня по голове сильнее бейсбольной биты. Проспавшись, и открыв глаза, Инга первым делам принялась вопить во всю глотку и дёргаться из стороны сторону, словно её облили кипятком. Кровать заходила ходуном. Деревянные ножки застучали по полу как стальные молотки. Одеяло слетело на пол, обнажив женское тело, окроплённое тысячами капелек пота.
Я быстро вскочил на ноги. Накинул одеяло обратно, стараясь не смотреть на неё, как на объект вожделения; чего я там не видел. Присел рядом. Кровать истошно скрипнула. Молочная кожа Инги в местах соприкосновения с верёвками покраснела. Появились кровоточащие ссадины.
— Инга, успокойся! — говорю я, спокойно, по-дружески.
Сработало. Она замолчала. И уставилась на меня, выпучив глаза.
— Всё хорошо…
Только я выдохнул, как она вновь заорала, да еще сильнее, еще пронзительнее. Возьми она ноту выше — и все стёкла лопнули бы вдребезги, засыпав мелкими осколками весь пол. Наглухо ебанутая баба. Сказал же, что всё хорошо. Истеричка!
Я беру одеяло, оттягиваю уголок и запихиваю его Инге в рот. Я говорю ей:
— Я друг!
Видно, что ей похер. Мотает головой. Выплёвывает уголок одеяла, успевший пропитаться её слюнями, и снова начинает орать. В шкафу нахожу платок. Схватив женский подбородок, фиксирую его, прижимаю к груди. Вставляю платок в раскрытую пасть и указательным пальцем трамбую. Плотно! Хрен выплюнешь, сучка! Дрянь, чуть палец не откусила!
Стало гораздо тише, несмотря на то, что она продолжала вопить. Звучание её глухого мычания напоминало крик, пропущенный сквозь подушку, когда этой подушкой усердно душат очередного засранца. Справедливости ради — держалась она молодцом. Не рыдала, не просила с жалостливым видом беззащитной овечки, чтобы её отпустили, не звала мамочку на помощь, как они любят это делать. Не обоссалась. Раздувала ноздри, смотря на меня с таким презрением, что мне стало не по себе. Освободи её сейчас — и пиздюлей таких огребу, что мама не горюй!
— Я принесу воды.
Она может корчить из себя кого угодно, эта буйная пизда может хоть строить из себя мать Терезу, но я прекрасно знаю, что сушняк у неё такой, что пустыня Гоби покажется самым влажным местом на земле.
Прилипая к липкому полу ступнями, сходил на кухню, набрал воды. Вернулся. Присел на кровать. Увидев в моих руках кружку, Инга замерла. Глаза жадно уставились на мои ладони.
— Хочешь пить?
Она кивнула головой.
— Хорошо. Я сейчас вытащу платок, а ты будь умницей, и не станешь будить соседей по пустяку. Договорились?
Она кивает головой.
Как только я вытащил платок, эта сука, эта истеричка принялась снова орать.
— Заткнись! Пожалуйста, заткнись!
Она не унималась. Я не выдержал и плеснул воды ей в рожу.
— Успокойся!
Охнув от удивления, Инга зажмурилась. Тёплые капли смешивались с каплями пота и быстро стекали с её лба ей в глаза, обогнув нос, затекали в раскрытый рот, улетали через щёки прямиком на подушку и быстро впитывались в ткань, оставляя после себя серые пятна.
— Пить будешь? — спросил я, поднеся кружку к её губам.
Неблагодарная сучка отвернулась к стене. Резко, чуть не выбив своей щекой кружку из моих рук.
— Я не причиню тебе вреда. Инга, послушай…
Я даже не успел моргнуть, как она снова смотрела на меня. Пялилась, испепеляя меня своими грозными глазёнками как двумя мощными лазерами, пытаясь превратить меня в пыль. Злая девчонка. С трудом переборов желание еще разок облить её покрасневшее от гнева лицо, я говорю:
— Инга, я — друг! — и тычу себя пальцем в грудь. — Я ищу Роже. Помнишь? Её забрали кровокожи.
Женские глаза успокоились. Животный оскал начал выпрямляться, приобретая
