— Арни знает? — спросила Мики, прерывая мысли Рут.
— Что я ходила в галерею? Не знаю. Надо полагать, Анджелина сказала ему, но, когда мы ехали в аэропорт, Арни виду не подал, что знает об этом.
— Как он отнесся к тому, что ты поехала ко мне?
Рут пожала плечами:
— Никак. Он только сказал, что присмотрит за девочками и мне нечего беспокоиться.
— Ему это не показалось странным? Ты вдруг ни с того ни с сего заявляешь, что на следующий день уезжаешь в Лос-Анджелес?
— Если и показалось, то он и бровью не повел.
— Ты ему сказала, сколько дней пробудешь здесь?
— Нет. Я сказала, что еду в гости. И он ничего не спросил.
Мики отвела взгляд от Рут и уставилась на неспокойный океан. Над головой в потоках воздуха парили чайки и нарушали тишину пляжа своими криками. Мики было печально. Вчера утром, когда Рут на такси подъехала к ее дому, произошла трогательная встреча трех подруг — они смеялись, плакали и вспоминали. Все заговорили разом, говорили о старом и новом, о том, как они выглядят, о том, что совсем не изменились, и о том, как сильно изменились. Последний раз Рут виделась с Мики шесть лет назад, когда та приехала в Сиэтл по поводу бесплодия, а с Сондрой — за два года до этого, на свадьбе Мики. А перед тем они расстались в колледже Кастильо четырнадцать лет назад, когда получили дипломы врачей.
Вчера эти первые несколько волшебных часов были заполнены ностальгией. Через некоторое время Мики начала догадываться, что с Рут что-то не так. Симптомы были ей слишком знакомы: судорожные движения, сжатые губы, чуть напряженный голос — все это напомнило Мики время, когда Рут готовилась к выпускным экзаменам или ждала, когда вывесят оценки. Рут что-то скрывала, она притворялась. Создавалось ощущение, будто она прислала сюда свое тело, а душу оставила в Сиэтле.
К тому же прошлой ночью Мики, находившаяся в соседней спальне, услышала, как Рут всплакнула во сне, а этим утром ее подруга выглядела так, будто совсем не спала: лицо осунулось, глаза покраснели.
А сейчас на пляже Мики спросила Рут, не стряслось ли что, и та рассказала все: о смерти отца, о кошмаре, о романе Арни с Анджелиной.
— Мики, помнишь, я хотела еще одного, последнего ребенка? — тихо спросила Рут, повернувшись лицом к морю. — А Арни сказал «нет» и пригрозил удалить семявыводящий проток? Хорошо, что я не родила еще одну девочку. Ей сейчас было бы пять лет, и мне с ними всеми не удалось бы справиться. Мои дети отдаляются от меня. Мои девочки становятся чужими. Я больше не узнаю их, они стали такими независимыми. Рейчел завела дружка, никчемного поклонника рок-музыки. Она может заявиться домой утром в любой час. А двойняшки приходят домой с замечаниями в дневниках. Они начали получать плохие оценки. Лия стала буквально неуправляемой, недисциплинированной в школе. Мики, у меня все валится из рук. Моя жизнь разваливается. Началось с колонки в газете, она стала выходить с опозданием. Я не успела опомниться, как меня завалили грудой писем. К тому же у меня вдруг появилось больше пациентов, чем я успевала принять. Меня охватила паника. Я потеряла способность успевать. Где взять время, чтобы справиться со всем этим? Я оглядываюсь назад и удивляюсь себе. Сегодня я с трудом одеваюсь по утрам и едва успеваю на работу. Оказавшись в своем кабинете, я вижу работу, которая меня ждет, и думаю: «Мне с этим не справиться».
Рут чувствовала себя так, будто под ложечкой у нее свернулась холодная пружина из металла и сжимается при каждой набегающей на берег волне. Чем она занимается здесь, в этом месте, с которым больше ничем не связана? Этот пляж, медицинский колледж на скале, даже кричащие чайки, казалось, смеялись над ней, напоминали ей о том, кем она могла бы стать, о том, какой неудачей все закончилось. Утром, когда Сондра предложила навестить старый колледж, Рут подумала, что это удачная мысль. Но теперь она пожалела, что пришла сюда. Даже здесь, на берегу океана, она чувствовала себя так, будто оказалась взаперти, попала в ловушку.
— О боже, Мики! — воскликнула она, обхватывая руками свои ноги и крепко прижимая колени к груди. — Что же мне делать?
Сондра возвращалась с прогулки по берегу и приблизилась к ним как раз в тот момент, когда Рут говорила:
— Я очень хорошо умею определять основные показатели состояния организма. Помнишь, во время курса «Студент в роли врача» мы учились пользоваться стетоскопом, и я услышала шум в сердце Стена Катца? Помнишь, как к этому отнесся Манделл? Он клялся, что я уже прошла многолетнюю практику. Похоже, я способна заметить роковые знаки болезни, но упустила симптомы, свидетельствующие о том, что болезнь поразила мою жизнь — неудачный брак, недовольный муж, дочери, отбивающиеся от рук. И я не знаю, что делать.
Ветер с Тихого океана набирал силу, своим влажным дыханием шепча о скором прибое, далеких запахах и неизведанных просторах. Сондра, не понимавшая, как можно не знать, что делать, отвернулась от мрачной Рут и подставила свое лицо ветру. Она закрыла глаза и увидела берег на той стороне огромной водной массы, берег с зелено-желтоватой водой, высушенные солнцем строения, людей с кожей, напоминавшей красное дерево. Это ее берег, берег, который манил ее так же, как и много лет назад, когда она еще не знала о Кении, до того, как поступила в колледж и обнаружила бумаги об удочерении — это был странный, почти мистический зов, тронувший сердце маленькой девочки, которая еще тогда почувствовала, что ее зовут, что ей надо отправиться туда. Сондра всегда знала, что она должна делать.
И сейчас она знала, что делать. Прошло шесть месяцев с тех пор, как она поцеловала своего сына, шесть месяцев с тех пор, как на кладбище миссии тихо разговаривала с небольшим холмиком земли, покрытым цветами. Пришло время возвращаться домой.
Но не сейчас, сейчас еще рано. Надо было закончить лечение, здесь кое-что осталось незавершенным, надо было это доделать. Сейчас, сегодня, ибо она знала, что три подруги вот так уже больше никогда не встретятся. Сондра посмотрела на Рут, которая сжала руки в кулаки, словно пытаясь схватить плод своего воображения, и сказала:
— Давайте пройдемся по колледжу.
Они помогли Сондре подняться на скалу. Тропа была крута и камениста, временами приходилось пользоваться и руками, и ногами.
— Какой ужас! — тяжело дыша, сказала Рут, когда они взобрались на вершину. — Я совсем потеряла форму!
Мики рассмеялась и смахнула землю с рук.
— Рут, ты никогда не была спортсменкой!
— Нет, — согласилась Рут и тихо добавила: — Нет, я точно никогда не была спортсменкой, правда?
Подруги шагали по знакомым дорожкам из каменных плит, прошли через знакомые парки и удивились, что почти все выглядело, как прежде. Но жилой дом, где они снимали квартиру, исчез, и теперь на его месте выросли два шикарных кооперативных дома, куда можно было войти через охраняемые ворота. Больница Св. Екатерины разрослась: появились новые здания и места для парковки машин, совершенно новое племя молодых мужчин и женщин в белых халатах торопливо входило и выходило из зданий. «Джилхоли» исчез, исчез и «Волшебный фонарь», где Рут встречалась со студентом четвертого курса, имя которого теперь не могла вспомнить. Но на месте оказался Энсинитас-Холл, где Мики встретила Криса Новака. Они прошли Тесоро-Холл, куда несколько рано прибывших студентов входили с чемоданами в руках. Подруги миновали Марипоса-Холл, где находилась анатомическая лаборатория (им хотелось узнать, преподает ли все еще Морено). Наконец они подошли к Мансанитас-Холлу и, не говоря ни слова, остановились.
