ладоней. — Мне стоило раньше прислушаться к себе, а не запираться от себя же.
То, о чем он говорит, кажется ей самоочевидным.
— С тобой нелегко сойтись, — тихо говорит она. — Может быть, это и есть часть твоей проблемы.
— Часть проблемы? — Он горько усмехается. — Моя мать… — Он проглатывает то, что хотел сказать ей на самом деле. — Ты знаешь, что я ее старше? В смысле, старше этой ее версии? У меня в печенках сидят ее материнские замашки.
— Они ей самой не по душе. — Рита тянется и берет его за руку — и он тут же сжимает ее в ответ, на этот раз без отторжения. — Послушай, мне кажется, в парламент лжи она не попадет. Консерваторы побеждают по всем статьям, а нашим — везде от ворот поворот. Ресимулянтов со Старой Земли — уже процентов восемьдесят населения, и лучше до того, как Дурное Семя явится по наши души, уже не станет. Что же нам теперь делать?
Он пожимает плечами.
— Я думаю, все, кто полагает, что мы действительно в опасности, продолжат что-то делать. Ты понимаешь, что акселерационисты теперь отвернутся от идеи «власть — народу»? У них все еще есть осуществимый план — для погрузки на корабль лангустов энергия со всей планеты не потребуется. Но потом от такого отказа все равно станет больно. Я все не могу отделаться от мысли, что, возможно, истинная цель Дурного Семени состояла в том, чтобы заставить нас не уводить у них ресурсы. Тупо и неубедительно — поэтому-то мы и предположили, что дело совсем не в этом. Но, может, для Дурного Семени настало время именно так и действовать — грубыми методами.
Она пожимает плечами.
— Демократия плохо подходит для спасательных шлюпок. — Рите все еще не по нраву эта идея. — И подумай обо всех тех людях, которых мы тут бросим.
Он невесело улыбается.
— Ну, если ты вдруг придумаешь, как вдохновить массы примкнуть к нам…
— Перестань думать о них как о массах, которыми только вертеть и можно. Похоже, в твоей семье развился передающийся по наследству элитаризм. Кого бы он привлек?
Сирхан поеживается.
— Думаешь, я плохой? Поговори как-нибудь с ИИНеко. Вот где бездны…
— А вот и поговорю как-нибудь. А все-таки, что будешь делать? В роутер пойдешь — на исследования?
Он искоса глянул на нее.
— Пошлю туда копию, — тихо отвечает он. — Прости, но я не хочу ставить все будущее без остатка на шанс повидать закоулки Вселенной. В последнее время у меня было столько волнений, что хватит на целую жизнь. Думаю, одна копия пойдет в резервный архив в ледяных глубинах, одна — в исследовательскую экспедицию, ну а я осяду и создам семью. Что насчет тебя?
— Ты пойдешь всеми тремя путями? — спрашивает она.
— Думаю, да. Что насчет тебя?
— Куда ты, туда и я. — Рита прислоняется к нему и тихо добавляет: — Разве в конце концов это не самое главное?
Глава 9. Пережиток
На этот раз между последовательными визитами к династии Масхов проходит более двух десятков лет.
Где-то в окропленной газом темноте за пределами местного войда есть углеродная жизнь. Алмазный цилиндр протяженностью в пятьдесят километров вращается в темноте, его поверхность испещрена странными квантовыми ямами, имитирующими экзотические атомы, не найденные ни в одной периодической системе, какую мог бы узнать Менделеев. Его внутренние стены содержат килотонны кислорода и азота и мегатонны зараженной жизнью почвы. В ста триллионах километров от обломков Земли цилиндр блестит во тьме, будто драгоценный камень.
Добро пожаловать в Новую Японию — одно из мест меж звезд, где живут человеческие существа — теперь, когда Солнечная система закрыта для тел из плоти и крови.
Интересно, кого же мы здесь найдем?
В одном из терраформных секторов цилиндра обитания находится Красная площадь. Огромный гонг свисает с красиво раскрашенной деревянной рамы на одной ее стороне, вымощенной обветренными известняковыми плитами, сделанными из атомов, добытых с планеты, которая никогда не знала расплавленного льда. Вокруг стоят дома и палатки, в которых трудятся гуманоидные официанты, подавая еду и напитки проходящим мимо реальным людям. Группа детей предпубертатного возраста играет в войнушку со своими пучеглазыми домашними любимцами, размахивая самодельными копьями и автоматическими винтовками; в этом мире нет боли, потому что тела взаимозаменяемы, перестраиваемые вмиг рамами ассемблирования/дизассемблирования, установленными в каждой комнате. Взрослых здесь почти нет, потому что Красная площадь сейчас не в моде, и дети облюбовали ее как игровую площадку. Они все по-настоящему молоды, они — плоды классического Творения, среди них нет ни одного Питера Пэна, ни одной Венди.
Тощий мальчик с орехово-коричневой кожей, копной черных волос и тремя руками терпеливо выслеживает из-за угла площади встревоженного синего ослика. Он проходит мимо стойки со свежими роллами и суши, когда странный зверь выползает из-под тачки и выгибает спину, царственно потягиваясь.
Мальчик, Мэнни, застывает, сжимая руками копье и сосредоточившись на новой цели. Синий ослик помахивает ему хвостом и бросается в укрытие через покрытую лишайником брусчатку.
— Город, что это такое? — спрашивает он, не шевеля губами.
— На что ты смотришь? — отвечает Город, что несколько озадачивает Мэнни, но не так сильно, как следовало бы.
Зверь заканчивает вытягивать одну переднюю ногу и вытягивает другую. Мэнни он кажется немного похожим на кошку, но есть в нем что-то странно неправильное. Голова у него слишком маленькая, глаза тоже… и эти лапы…
— Ты острый! — обвиняет он зверя, неодобрительно морща лоб.
— Ага. Как скажешь. — Существо зевает, и Мэнни направляет на него копье, сжимая древко обеими правыми руками. У неведомой зверушки и зубы острые, и обращается она к нему через внутренний канал, а не через уши. Но ведь невербал — он только для людей, а не для игрушек.
— Ты кто такой? — требовательно спрашивает мальчик.
Зверь дерзко смотрит на него.
— Я знаю твоих родителей, — говорит он, все еще используя невербал. Он поднимает свой хвост, как кошка, и мех кустится… и затем опадает. — Если отведешь меня к своему отцу, я потом расскажу тебе одну историю.
— А мне все равно! — Мэнни всего около двухсот мегасекунд, то есть семь земных лет, но он уже может распознать, когда им манипулируют, а манипуляции его злят.
— О, дети. — Хвост похожей на кошку твари хлещет из стороны в сторону. — Ладно, Мэнни, давай так: ты отводишь меня к отцу, а я не отрываю тебе рожу на хрен? Ты же сам сказал — я острая! — Мгновение спустя мягкая тушка обвивает его лодыжки и мурлычет, демонстрируя, что угроза шуточная, но Мэнни видно — когти у нее взаправду огромные. Перед ним дикая кошка; ничто в его искусственно внедренном
