ортогуманном воспитании не готовило его к тому, что придется иметь дело с
настоящей дикой кошкой, да вдобавок — с говорящей.
— Убирайся! — Мэнни становится страшно. — Мама! — кричит он, нечаянно активируя метку широковещания в своей внутренней речи. — Тут эта штука!..
— Ладно, подойдет и мама. — Похоже, кошачий монстр смирился, перестав тереться о ноги Мэнни и таращась на него снизу вверх. — Ни к чему паниковать, я не причиню тебе вреда.
Мэнни перестает кричать.
— Кто же ты такой? — не устает спрашивать он, глядя на зверя. Заслышав его немой крик, мать устремляется на помощь — сквозь световые года, от одного переключателя к другому, сворачивая по пути вложенные измерения.
— Зови меня ИИНеко. — Зверюга садится, задирает заднюю лапу и проводит по ней розовой тряпочкой языка. — А ты ведь Мэнни, верно?
— ИИНеко, — неуверенным эхом откликается Мэнни. — Ты знаешь Лиз или Билла?
ИИНеко опускает лапу и изучает Мэнни внимательным взглядом, свесив голову набок. Мальчик слишком молод и неопытен, чтобы знать, что пропорции Неко всецело вторят пропорциям обычной домашней кошки, Felis catus, естественно развившегося зверя — и это не игрушка, не палимпсест и не компаньон, к которым он привык. Пусть реализм и в моде у поколения его родителей, всему есть предел. Мех Неко украшают оранжевые и коричневые полосы и завитушки, под подбородком у нее белый пушок.
— Кто такие Лиз и Билл? — спрашивает она.
— А вот кто, — говорит Мэнни, когда большой угрюмый Билл подкрадывается к ИИНеко сзади и пытается схватить ее за хвост, а Лиз парит за его плечом, словно мелкий НЛО, возбужденно жужжа. Но Неко слишком быстра для детей — она мечется вокруг ног Мэнни, как волосатая ракета. Мэнни вскрикивает и пытается пронзить кошку копьем, но та превращается в синее стекло, трескается, и осколки блестящего снега сыплются вниз, обжигая его руки.
— Ох, недружелюбно! — шипит Неко угрожающе. — Мать тебя совсем не воспитывает?
Дверь сбоку от киоска с роллами открывается, и появляется Рита, запыхавшаяся и сердитая:
— Мэнни! Что я тебе говорила: не играй…
Она осекается, увидев Неко.
— Ты! — Она отшатывается, плохо пряча испуг. В отличие от Мэнни, она распознает гостью как аватарку постчеловеческого демиурга, тело, воплощенное исключительно для того, чтобы обеспечить предметное воздействие на людей.
— Я, — кошка награждает ее фирменной чеширской улыбкой. — Готова к разговору?
— Не о чем нам говорить, — потрясенно парирует Рита.
Кошка топорщит хвост.
— А мне кажется, есть о чем. — Она поворачивается и подмигивает Мэнни. — Так ведь?
С тех пор как ИИНеко в последний раз летала в этом направлении, пространство вокруг Хёндай +4904/-56 изменилось до неузнаваемости. Много лет назад, когда из Облака Оорта вышли огромные суда лангустов и начали архивировать необработанные данные о необитаемых системах коричневых карликов, оставляя в них структурные экскременты из программируемой материи, тут почти ничего не осталось, кроме фракций мертвых атомов (и инопланетного роутера). Но прошло много лет; в последнее время система пострадала от человеческой чумы.
Оптимизированный экземпляр homo sapiens остается неизменным только в течение двух-трех гигасекунд, после же — умирает. Но орда людская умудрилась перевернуть всю систему коричневого карлика с ног на голову за каких-то десять гигасекунд. Сырье было добыто с замерзших планет для создания подходящей среды, луны переделаны в мощные конструкции астероидных размеров. Концы пространственно-временных туннелей были вырваны из роутеров и превращены в собственную сеть двухточечных соединений; затем люди научились создавать свои собственные туннели и запускать на них локализованную распределенную систему, ныне поддерживающую растущую межзвездную сеть, широко протянутую через мрак между солнцами и странными, бедными на содержание металлов карликами с подозрительно низкой энтропией излучения. Задумка поражает наглостью — хотя «консервированные» формы, созданные человеком, попросту не приспособлены для жизни в межзвездном вакууме, а особенно на орбите вокруг коричневого карлика, по чьим меркам даже Плутон — тропический рай, они освоили-таки всю эту проклятую систему.
Новая Япония — одна из новых человеческих юдолей в этой системе. Это коллекция физически застывших узлов в цилиндрах-колониях, адаптированных под нужды людей. Ее дизайнеры имели представление о старой Японии только по записям, сделанным до разрушения Земли, и полагались на фильмы Миядзаки и аниме-культуру. Тем не менее в этом мире живет много людей — хотя на японцев они похожи ровно в той же степени, что и Новая Япония — на Японию настоящую.
Что же сделалось с человечеством?
Достояние бабушек и дедушек — вот что оно теперь. Те, кто действительно пребывает за пределами понимания выживших в двадцатом веке, остались дома — в недрах горячих облаков нанокомпьютеров, заменивших планеты, некогда вращавшиеся вокруг Солнца в величественной коперниковской гармонии. Матрешечные мозги-быстроумцы непонятны их простым постчеловеческим предкам в той же степени, в которой пониманию амебы были бы недоступны чертежи межконтинентальных баллистических ракет. Космос усеян трупами матрешечных мозгов, давно уже выгоревших, информационный коллапс несет погибель целым цивилизациям, застрявшим на близких орбитах у своих родных звезд. Вдалеке же разумные существа размером с галактику пульсируют в непостижимых ритмах в темноте вакуума, силясь взломать планковскую основу и заставить ее внимать их приказам. Постлюди и немногочисленные иные позабытые виды, обнаружившие сеть роутеров, обитают во мраке между этих островов света — тихие и незаметные, как мышки. Похоже, есть свои преимущества в том, чтобы не быть слишком умным.
Человечество. Монады разумных сущностей, главным образом запертые в своих черепах, живут небольшими семейными группами в рамках более крупных племенных сетей, адаптируясь к территориальному или миграционному образу жизни. Таковы были варианты, которые предлагались до Великого ускорения. Теперь, когда материя думает, когда каждый килограмм обоев потенциально содержит сотни выгрузок предков, когда каждая дверь потенциально является червоточиной к жилому модулю на удалении в полпарсека, люди могут оставаться прежними, а вот ландшафт мигрирует и мутирует без их ведома, устремляясь в роскошное ничто личной истории. Жизнь здесь богата, бесконечно разнообразна и порой запутанна. И племенные группы здесь действительно сохраняются, скрепленные силами подчас причудливыми и экзотическими, несмотря на разделяющие их триллионы километров и миллиарды секунд. Иногда эти силы надолго исчезают, но проходит время, и они вдруг возвращаются, будто в насмешку над бесконечностью…
Когда векторы состояния пращуров могут быть точно записаны, каталогизированы и доступны для повторного вызова, почитание предков обретает совершенно новый смысл. Пока Рита глядит на чертову кошку, и крошечные капилляры на ее лице в ответ на выброс адреналина сжимаются, заставляя ее кожу бледнеть, а зрачки расширяться, Сирхан преклоняет колени перед маленькой гробницей, зажигает ладан и готовится с уважением встретить призрак своего деда.
Этот ритуал в принципе не нужен. Сирхан мог пообщаться с привидением деда где угодно и когда угодно, без каких-либо формальностей, и
