Как только викинги Арнбьерна прекратили свое трусливое отступление и устремились в атаку, схватка быстро распространилась по всей линии соприкосновения, превратившись в кровавое побоище, которое Морриган имела возможность наблюдать с безопасного расстояния, да еще и с высоты. А потом вдруг заревели рога, хриплый голос которых был отлично слышен со стен Тары, и сражение прекратилось.
Она не понимала, что все это значит, а когда спросила брата, то Фланн признался, что тоже не имеет ни малейшего представления о том, что творится на дальнем конце поля. Обе шеренги, норманны и ирландцы, отступили друг от друга на несколько шагов. Долгое время им казалось, что там вообще ничего не происходит. А потом викинги вновь пришли в движение, но вместо того, чтобы возобновить атаку на ирландцев, они встали в один строй вместе с ними. Лицом к Таре. Все до единого, и отсюда щиты их казались бесконечным рядом ярких цветных пятен, обращенных к Таре. А потом они пошли в атаку.
— Они заключили мир, — негромко и обреченно сказал Фланн. — Они заключили мир и объединились, чтобы напасть на Тару.
Еще несколько минут они молча смотрели, как длинная шеренга в едином строю надвигается на столицу, постепенно ускоряя шаг.
— Даже не представляю, что мог сказать этим варварам Руарк мак Брайн, — наконец заявил Фланн. — А о том, что он пообещал им после того, как они возьмут Тару, мне не хочется даже и думать.
— И что ты теперь будешь делать, брат? — спросила Морриган.
— Мы можем сделать немногое. Мы отправим людей на стены, чтобы они защищали их с копьями и луками в руках. Но я не сомневаюсь, что у воинов Руарка есть таран, которым они и выбьют ворота. Им не понадобится для этого много времени. А потом, когда они войдут внутрь, мы вступим с ними в бой.
— Нет! — вскричала Морриган, напуганная тем, что он предлагал. — Нет! — повторила она. — Должен быть еще какой-то выход. — В голове у нее беспорядочно метались разрозненные мысли. — Дай мне подумать!
— Сестра, — сказал Фланн, и в голосе его уже не звучали те резкие нотки, которые слышались в нем все последние дни. Голос его был мягким, почти нежным. — Ты очень умная девочка, и тебе многого удалось добиться. Ты почти спасла нас. Но время хитростей и уловок миновало. Сейчас пришла пора встать и сражаться, как подобает мужчинам.
Он повернулся и направился к лестнице.
— Нет, брат, подожди! — выкрикнула она, и Фланн остановился и обернулся. Подбежав к нему вплотную, она привстала на цыпочки и негромко зашептала: — Тебе нет нужды поступать так. Есть потайной выход, и ты знаешь о нем. Мы можем оседлать лошадей, взять Доннела и Патрика и ускакать. Мы окажемся за много миль отсюда, прежде чем они вышибут ворота.
Вместо ответа Фланн лишь слабо улыбнулся, а потом сделал то, чего не делал уже давно. Он привлек ее к себе и обнял, мягко и бережно, поцеловав в макушку, как бывало в детстве, когда ей случалось оцарапать коленку, а он был единственным, кто утешал ее.
— Ступай с Богом, сестренка, — сказал он, — и молись за меня, потому что я подверг свою душу большой опасности. — С этими словами он развернулся и поспешил к лестнице, и его приближенные последовали за ним.
Морриган же осталась стоять на стене, глядя ему вслед. Она видела, как он широким шагом пересек двор крепости, отдавая приказания и сопровождая их скупыми жестами. Воины начали выстраиваться в две шеренги лицом к воротам, которые непременно рухнут. Они образовали стену против неукротимой волны, грозившей вскоре захлестнуть их всех. Она знала, что сейчас Фланн занимался тем, что умел делать лучше всего, поскольку полагал, что именно для этого его и создал Господь. Он вел людей на битву. Не отправлял их на смерть, а именно вел за собой.
Она теперь стала смотреть, как поднимается по склону строй врагов, эта невероятно длинная цепь людей, которые с каждым шагом виднелись все отчетливее, со щитами, уже не сливавшимися в сплошную линию, и шлемами, тускло сверкавшими под дождем. А потом она оглянулась на брата. Он о чем-то разговаривал со своими приближенными, ободряющим жестом похлопывая их по плечам и пожимая руки.
«Грош цена всем моим хитроумным уловкам», — подумала Морриган. Это ведь она во всем виновата, от начала и до конца. С тех пор, как она впервые задумала посадить на трон род Фланна мак Конайнга, все остальное, так или иначе, стало результатом ее планов, интриг и проклятой гордыни. А теперь она собственными руками погубила Фланна, родного брата, единственного человека на всем белом свете, которого любила по-настоящему. Она погубила его наверняка, точно так же, как если бы сама всадила ему кинжал прямо в сердце.
С этими мыслями пришли слезы. Она почувствовала, как они наворачиваются ей на глаза и текут по холодным и мокрым щекам. Пробежав по стене, она быстро спустилась по лестнице, поскальзываясь на ступеньках. За ее грехи погибнет брат, а язычники изнасилуют Тару и обрушат свою жестокую месть на ее обитателей.
Она не задумывалась о том, что станется с ней самой. Ей не было до этого решительно никакого дела, и, говоря по правде, она бы с радостью приняла самые жестокие муки, если бы они стерли с ее души боль раскаяния от того, что она совершила. Она вытерпела бы любые испытания, если бы они прекратили муки, терзавшие ее сейчас.
Ничего не видя перед собой, она слепо брела, спотыкаясь, по огромному двору, мимо строя воинов, готовящихся к тому моменту, когда ворота Тары рухнут, выбитые тараном, мимо тех, кто устраивался на стенах с луками и копьями в руках. Она брела по глубоким, по щиколотку, лужам и по грязи, в которой тонули ее туфельки и которая хватала ее за ноги, словно пытаясь остановить и утащить под землю, в царство вечных мук.
Она прошла мимо королевского дворца с его вновь отстроенным крылом, свежей и чистой обмазкой и новенькой соломенной крышей, четко обозначавшей границу между ним и старым зданием. Она распорядилась, чтобы новая пристройка была больше и величественнее старой, и та превратилась в памятник ее гордыне и жадности.
Наконец она подошла к строгому зданию церкви, убежищу, тому самому месту, которое она любила больше всего в Таре, и распахнула двери. Внутри царил полумрак, поскольку снаружи лил дождь, а здесь не горели свечи. В молитвенном доме царила беспорядочная беготня и суета, монахи метались по всему помещению с отчаянием, грозившим перерасти в панику. В северном приделе церкви зияла разверстая могила: с нее сняли тяжелую каменную плиту, отмечавшую место последнего упокоения блаженного Каммиана, пятого настоятеля Тары, и положили на деревянные бруски.
Об этом знали лишь монахи да немногие посвященные, но блаженного Каммиана, пятого настоятеля Тары, никогда не существовало. Его могила представляла собой тайник, и сейчас монахи складывали в него золотые и серебряные чаши и кадильницы, блюда, кубки, реликварии, библии и молитвенники с украшенными золотом и драгоценными камнями обложками, ковши для вина, дароносицы, золотые цепи и жезлы, словом, все сокровища монастыря в Таре. Все это они прятали в яму в полу, в которой якобы покоился безобидный аббат, умерший полторы сотни лет назад.
