велел ей открыть ему всё как есть, без утайки, и бедняжка позволила ему увидеть то, что он назвал совестью старой девы, совестью чёрной как смоль, и сказал, что в ней сосредоточены и цветут все женские грехи. Дабы на будущее получить отпущение сих грехов, следовало закупорить совесть доброй монашеской индульгенцией. Простодушная девица возразила, что, дескать, не знает, где получить подобную индульгенцию, на что монах ответствовал, что у него на сей случай при себе всегда, слава Богу, имеется особая реликвия, которая позволяет ему отпускать грехи, и сия реликвия есть самая снисходительная на свете, поелику без единого слова даёт прощение и дарит бесконечную благодать, что есть истинное, вечное и первейшее свойство индульгенции. Бедняжка была столь ослеплена видом сей реликвии, достоинства коей она познала разными способами, что рассудок её помутился, и она до того уверовала в сию реликвию, что с великой набожностью удовольствовала себя индульгенциями, как дама де Канде удовольствовала себя местью. Однако исповедь сия разбудила юную дочь де Канде, которая пришла полюбопытствовать, что происходит. Заметьте, что монах уповал на эту встречу, поелику у него слюнки потекли, когда он узрел сей сочный плод, который он немедля заглотил, ибо добрая воспитательница не могла воспрепятствовать тому, чтобы он, согласно желанию воспитанницы, одарил малышку остатком индульгенций. Примите также в рассуждение, что сию радость он заслужил трудами своими.
Наступило утро, свиньи наелись требухи, коты освободились от любовных чар, поелику мочой своей залили всю кошачью травку, Амадор улёгся на свою лежанку, которую Перотта привела в порядок. Все спали, благодаря монаху, столь долго, что поднялись лишь к полудню, когда в замке подавали обед. Слуги, все как один, почитали монаха за дьявола, унёсшего котов и поросят вместе с хозяевами. Несмотря на сии домыслы, к обеду все собрались в столовой.
– Святой отец, проходите, – сказала хозяйка монаху, подав ему руку и усадив рядом с собою на место барона, к великому изумлению всех слуг, поелику господин де Канде не издал при этом ни звука. – Пажи, подайте вон то блюдо отцу Амадору.
– Отцу Амадору надо отведать того, – вторила её золовка.
– Наполните кружку отца Амадора, – велел господин де Канде.
– Подайте хлеба отцу Амадору, – тоненьким голоском попросила малышка де Канде.
– Чего изволите, отец Амадор? – спрашивала Перотта.
Кругом только и слышалось: Амадору то, Амадору сё. Славного Амадора чествовали и обхаживали, словно невесту после первой брачной ночи.
– Кушайте, святой отец, – говорила дама, – вчера ваш ужин был слишком скуден.
– Пейте, святой отец, – говорил сеньор. – Чёрт побери, вы лучший из всех монахов, что я когда-либо видел!
– Отец Амадор – прекрасный монах, – шептала Перотта.
– Снисходительный монах, – добавляла сестра барона.
– Добрый монах, – говорила малышка.
– Великий монах, – вздыхала дама.
– Монах, чьё имя подходит ему во всех отношениях, – заключил писец.
Напыщенный и громадный, точно бык на пастбище, Амадор чавкал, жевал, пробовал одно блюдо за другим, хлестал гипокрас, облизывался, икал, рыгал и пускал ветры. Слуги взирали на него с ужасом, полагая, что он не иначе как колдун. Когда обед закончился, дама де Канде, девица де Канде и малышка де Канде начали умолять господина де Канде пойти на мировую в тяжбе с монастырём. Жена уверяла, что пребывание монаха в замке пошло бы всем на пользу, сестра желала отныне каждый день очищать свою совесть, дочь, дёргая отца за бороду, требовала, чтобы добрый монах навсегда остался в замке. Покончить тяжбу может только этот монах и никто другой, ибо отец Амадор благоразумен, добр и мудр, словно святой; горе тому, кто станет враждовать с обителью, в коей есть подобные монахи; если все монахи таковы, как Амадор, аббатство непременно одолеет замок по всем пунктам и разорит его; в общем, женщины привели тысячу доводов, кои потоком обрушились на голову хозяина замка и затопили его так, что он сдался, рассудив, что мира в доме не будет, пока он не покончит с этим делом так, как они того желают. Он призвал писца и Амадора, и последний поразил его несказанно, достав из сумы грамоты и векселя, кои обязывали сеньора и его писца незамедлительно заключить соглашение. Дама де Канде, увидев, что дело идёт на лад, отправилась в бельевую, дабы выбрать лучшую простынь и сшить дорогому Амадору новую сутану. Все в замке заметили, сколь изношено его платье, и не хотелось даме оставлять столь прекрасное орудие мести в столь ветхом чехле. Благодарные женщины с жаром взялись за дело. Дама де Канде кроила, служанка шила капюшон, девица де Канде пожелала вышить его своими руками, малышка взялась украшать рукава. Засим все принялись доводить сутану до совершенства, и до того им хотелось приодеть монаха, что к ужину новое облачение было готово так же, как и новый договор, скреплённый печатью господина де Канде.
– Ах, святой отец! – воскликнула дама. – Если вы нас любите, вы отдохнёте от великих трудов ваших и согласитесь принять ванну, которую приготовила и согрела для вас Перотта.
И вот Амадора искупали в душистой воде. Выйдя из ванны, он надел новую сутану из тонкой шерсти и новые сандалии, и всем показалось, что свет ещё не видывал столь достославного монаха.
Тем временем тюрпенейские братья, в великом страхе за Амадора пребывавшие, поручили двум монахам разыскать беднягу в замке. Лазутчики бродили вдоль рва, когда Перотта выбросила туда вместе с прочими отбросами засаленную рясу Амадора.
Завидев это, монахи уверовали, что старый безумец нашёл в замке свою погибель. Они вернулись в монастырь, объявив, что, безо всякого сомнения, Амадор терпит муки мученические во имя родного аббатства. Аббат повелел всем идти в часовню и молить Господа, дабы Всевышний поддержал своего верного служителя в его страданиях. Амадор же, отужинав после ванны, положил договор за пояс и пожелал вернуться в Тюрпеней. И тут он обнаружил, что у крыльца стоит конюх и держит уже осёдланную и запряжённую кобылу госпожи де Канде. Хозяин замка велел своим людям проводить монаха, чтобы с ним по дороге ничего дурного не приключилось. Тут Амадор простил обитателям замка вчерашние каверзы и даровал всем и каждому своё благословение, прежде чем покинуть сие новообращённое место. Само собой, дама провожала его взглядом, объявив, что он славный
