– И что, ты хочешь променять меня на двадцатилетнего? – он спросил это, раздувая грудь и высоко задрав подбородок.
– Если холодильник останется пустой, будет рассмотрен и этот вариант! – это она сказала, уже находясь в дверях спальни.
– Это несправедливо! – Хоссе картинно стал махать указательным пальцем в сторону Марии. – Я буду жаловаться! В муниципалитет! В кабинет министров! Самому королю! Куда угодно! В ООН наконец…
С самого начала его напускной тирады Мария повернулась и крадущимися шагами пантеры стала к нему приближаться, выставив вперед свои пальчики с наманикюренными ноготками. Чем ближе она подходила, тем тише становился голос Хоссе. Он стал даже затравленно озираться якобы в поисках убежища, а потом, сложив руки, как футболист, стоящий в стенке при штрафном ударе, смиренно промямлил:
– Извините, погорячился!
– Ну, нет! За это ты сейчас будешь наказан! – и Мария прыгнула на Хоссе, обхватила его руками и ногами и, повалив на кровать, стала целовать куда попало.
– Нет, нет! Только не это! – взмолился он. – Ты ведь сейчас убежишь на работу, а я останусь здесь в мученьях и одиночестве!
– Так тебе и надо! – нравоучительно сказала Мария, соскакивая на пол и подходя к зеркалу поправить одежду и прическу. – Будешь знать, как возражать своей законной супруге! Да, кстати! Во сколько ты привезешь обещанную картину для моего кабинета?
– А какое время соизволит мне выделить Ваше Высочество для аудиенции?
– Буду ждать тебя в час дня, и, если успешно отчитаешься о выполненной работе, может быть, даже пообедаем вместе.
– О! Какое великодушие! Как это гуманно и человеколюбиво – позволить с вами трапезничать (если, конечно, удастся в полной мере выполнить только что поставленные передо мной непосильные задачи)!
– У тебя все получится, дорогой! – с уверенностью крикнула Мария уже из коридора. – Я тебя буду ждать!
И она ждала! Ровно в час выглянула в окно, надеясь увидеть автомобиль Хоссе. За все время их совместной жизни он ни разу не опаздывал, наоборот, всегда являлся намного раньше. И, желая лишний раз удивить своей пунктуальностью, поджидал где-то совсем рядом, чтобы ровно в назначенное время порадовать ее своим прибытием.
В час его не было! Мария еще минут пять по инерции занималась своими делами, а потом снова попыталась отыскать авто своего мужа на специальной стоянке, принадлежащей ее фирме. Бессмысленно глядя через стекло, она прождала еще минут пять, и только тогда внутри ее тела что-то начало неприятно зудеть, вызывая чувство обеспокоенности и дискомфорта.
Отругав себя за пассивное ожидание, Мария схватила телефон и набрала номер мобильника Хоссе. Гудков семь никто не отвечал, и она уже хотела набрать снова, как вдруг телефон ответил:
– Слушаю! – мужской голос был совершенно чужой и незнакомый.
– Алло! – растущая в душе тревога сделала голос Марии резким и громким. – Кто это? С кем я говорю?
– Видите ли, сеньора… – мужчина, говорящий по телефону Хоссе, пребывал в какой-то нерешительности. – С вами говорит Игнасио Сарейна, капрал дорожной полиции. Телефон остался на сиденье, а я жду автоплатформу…
– Что с моим мужем?! – Мария перешла на истерический тон, хватаясь одновременно за край стола.
– Я не знаю, сеньора! Автомобиль совершенно цел, стоит на ручном тормозе, то есть аварии не было. Единственное, что мне известно: водителя минут пятнадцать назад забрала «Скорая помощь» и повезла в госпиталь имени 12 октября. Ему вроде бы как стало плохо…
Еще последнее слово звучало в трубке, а Мария уже летела, как сумасшедшая, по ступенькам лестницы, чуть не ломая при этом ноги. Вероятно, ей повезло, что в фойе находился дядя Альфонсо, который, увидев Марию с побледневшим, без единой кровинки лицом, буквально схватил ее у самой входной двери:
– Что случилось?!
– Хоссе!! Он в госпитале 12 октября!!! – одними губами прошептала Мария, судорожно пытаясь при этом вырваться. – Я еду туда!
Дядя Альфонсо, не выпуская племянницу из своей хватки, бросился с ней на улицу, к машине:
– Не паникуй! Тебе нельзя за руль! Я сам поведу!
Силой усадив дрожащую племянницу на место пассажира, он на приличной скорости погнал машину. Мария сидела окаменевшая, судорожно схватившись за панель приборов и бессмысленным взглядом уставившись в никуда. В ее теле напрочно засел страх.
Страх, поглощающий все чувства, разум, мысли и ощущение самой себя. Если бы она могла, то, вероятно, выла всю дорогу, но ей и так не хватало воздуха для дыхания.
А когда они вскочили в приемное отделение, Мария вообще лишилась дара речи и даже прикрыла рот ладонью, пытаясь унять непомерное дрожание своих губ. Все сведения и информацию узнавал дядя Альфонсо.
Им сообщили, что недавно поступивший находится в палате интенсивной терапии и врачи борются за его жизнь. Как только станет что-нибудь известно, один из врачей обязательно выйдет и даст полную информацию о состоянии больного. А сейчас к нему категорически нельзя никому, придется подождать в одной из комнат для свиданий.
Дядя Альфонсо, видя, что племянница передвигается, как сомнамбула, попросил дать ей что-нибудь успокаивающее, но после дурно пахнущей жидкости Марию вообще стошнило, и она стала терять сознание. Последнее ее воспоминание было о вошедших в комнату людях в белых халатах, спешащих к ней на помощь.
– Хоссе! Хоссе лучше помогите! – были последние слова, которые она попыталась произнести при памяти.
Возвращение из небытия было мучительным и кошмарным. Ей мерещилось что-то огромное и клубящееся, из которого она немеющими руками пыталась кого-то вытянуть, крича во все горло: «Отдайте, отдайте!!!»
Привела в чувство прохладная ладонь, опустившаяся ей на лоб. Открыв глаза, Мария встретилась с заботливым и встревоженным взглядом дяди Альфонсо. Уже почему-то не питая ни малейшей надежды, спросила:
– Что с Хоссе?
Вместо ответа дядя опустил скорбно голову, а из глаз его полились несдерживаемые слезы. Весь его вид выражал такую степень отчаяния и такую боль утраты, что Марии и без слов все стало ясно.
– Умер?.. – она сказала это тихо, не то спрашивая, не то констатируя случившееся.
– Да… Его больше нет с нами… – голос сильного, прошедшего многое в своей жизни человека срывался и был еле слышен. Он тоже любил Хоссе, любил, как родного сына, и его мучительные переживания заставили Марию на миг позабыть, что это только ее горе. Неожиданно она сказала:
– Он вернется! Обязательно вернется! – и залилась огромными горькими слезами, прячась за ними от такого огромного и такого безрадостного мира.
Время лечит все. Так говорят, но… Раньше и мнение Марии-Изабель было примерно таким же. Но ее жизнь не становилась со временем лучше или безболезненнее. Поначалу вообще она ни о чем другом не могла думать, буквально все ей напоминало об утрате, и она даже целую неделю не появлялась на работе. За эту неделю она довела себя до такого состояния, в котором человек фактически становится невменяем. Она перестала есть, выходить на улицу, отвечать на телефонные звонки, то есть стала совершенно безразлична к окружающему миру, да и к себе самой. Мысль о собственной смерти стала приходить к ней в голову все чаще и чаще и уже не казалась такой кощунственной и абсурдной. Где-то в глубине души прекрасно осознавая, что разум оставляет ее, Мария почти все время проводила у окна, бездумно пялясь на каждого прохожего, вероятно, подспудно продолжая ждать своего любимого и любящего Хоссе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
