Вскоре, обращаясь в печати непосредственно к Золя, он написал: «Между Вами и мной лежит рубеж».
Власти, возмущенные письмом Золя не меньше, чем дрейфусары оправданием Эстергази, прибегают к уверткам. Феликс Фор приходит в ярость. Генеральный штаб перефразирует слова Золя: «Они посмели!» Волей-неволей штабу приходится перенести борьбу в гражданскую сферу, то есть туда, куда хотел Золя, и это удалось писателю благодаря ловкому маневру и безупречному политическому чутью. В Бурбонском дворце главарь правых, граф Альбер де Мён, заявляет: «Терпение армии лопнуло!» Мелину, старому товарищу Золя и Клемансо по газете «Травай», «осторожному, как Нестор», не хотелось бы привлекать Золя к суду. Генерал Бильо, который тоже предпочел бы закрыть глаза на это выступление писателя, утверждает, что обвинения, выдвинутые Золя, не могут запятнать честь армии. Однако граф де Мён резко замечает:
— Люди, возглавляющие армию, должны дать достойный отпор этому человеку.
Бильо, колеблющийся, неуверенный, смертельно перепуганный, с огромными белыми усами, благодарит де Мёна и сравнивает армию с солнцем. Мелин, этот тонкий политик, интриган и спекулянт, намерен приглушить дебаты, которых он не может избежать. Итак, надо отправить Золя в исправительную тюрьму. Он вынужден прибегнуть к суду присяжных. Бильо и его стряпчие лезут вон из кожи, подбирая текст искового заявления и наконец решают остановиться на пятнадцати строках из письма, где Золя обвиняет военный суд в том, что он оправдал Эстергази «по приказу» и «совершил юридическое преступление, оправдав заведомого преступника». Обвинительное заключение предъявляется только 20 января.
Жорес разоблачает подлость правительства, которое без достаточных оснований привлекает человека к суду, и задает вполне конкретные вопросы об использовании секретных документов на процессе 1894 года. Мелин отвечает: «Правительство не имеет права публично обсуждать юридические нормы судопроизводства». В довершение всего, после того как Жорес заявил: «Вы отдаете Республику во власть генералов…» — Палата выносит вотум доверия правительству.
Де Бернис, депутат от роялистов, бросает Жоресу:
— Вы — член Синдиката!
— А вы, г-н де Бернис, трус и подлец! — отвечает Жорес.
— Опять началась заваруха! — говорят судебные приставы.
Нескольких сенаторов, заседавших по соседству и пришедших мимоходом послушать, что делается в Палате, сбили с ног. Когда Жорес спускается с трибуны, Бернис дает ему пинка — «в спину», как уверяют друзья Жореса, «ниже» — утверждают его противники. Полиция очищает зал. Вот уж поистине «народное представительство!»
24 января Вильгельм II передает через своего министра иностранных дел: «Я ограничусь совершенно определенным и категорическим заявлением о том, что между бывшим капитаном Дрейфусом, содержащимся в настоящее время на Чертовом острове, и германскими агентами никогда не существовало абсолютно никаких связей и сношений». Такое же заявление было сделано и в итальянском парламенте.
— Этому нельзя придавать никакого значения, — замечает Рошфор.
Мнение Рошфора может показаться правдоподобным только во Франции. Достаточно сравнить отношение немцев и итальянцев к Дрейфусу и Эстергази, как это сделали за границей, и все стало бы ясным.
Анри окончательно топит своего бывшего начальника, Пикара, переданного в распоряжение следственной комиссии и обвиненного не только в разглашении адвокату Леблуа содержания «секретного досье», но и в передаче ему четырнадцати писем Гонза, которые он, Пикар, должен был вручить вышестоящему начальству. Суд, четырьмя голосами против одного, выносит решение о том, что «Пикару надлежит подать в отставку за тяжкое преступление против воинской дисциплины». Прекрасный способ заранее опорочить главного свидетеля по Делу Дрейфуса!
22 января Золя отвечает на привлечение к суду вторым письмом, адресованным военному министру и написанным в том же тоне и в той же манере, что и «Я обвиняю!..»:
«Я уже сказал: я обвиняю подполковника Дю Пати де Клама в том, что он явился дьявольским вдохновителем судебного процесса.
Я уже сказал: я обвиняю генерала Мерсье.
Я уже сказал: я обвиняю генерала Буадефра и генерала Гонза…
Я в открытую начал честную борьбу; мне же осмелились ответить только ревом озверевших свор, выпущенных католическими кругами на улицу. Я принимаю вызов этой темной в своем упорстве силы, но честно предупреждаю: ничто вам не поможет…»
Он наносит новые и новые удары:
«Господин министр! Вы, вероятно, не читали мой обвинительный акт. Какой-нибудь писарь сказал Вам, что я обвинил только военный суд в том, что он вынес несправедливый приговор, скрыл по приказу беззаконие, совершив тем самым юридическое преступление, заключающееся в оправдании заведомо виновного. Подобное обвинение не удовлетворило бы жажду справедливости. И если я решил публично обсудить все это, то только потому, что хотел открыть глаза всей Франции на истину, на святую истину… Как последнее средство мне решили навязать неравную борьбу, заранее скрутив мне руки, чтобы обеспечить себе при помощи внутрисословного суда победу, на которую вы, вероятно, не надеетесь при открытом судопроизводстве… Всем станет ясно с первых же слов, что судебное крючкотворство будет сметено настоятельной потребностью в доказательствах. Закон предписывает мне представить эти доказательства, но, если закон не даст мне возможности выполнить свой долг, к коему сам же меня обязывает, этот закон окажется обманом».
Что же касается тактики, то вот она:
«Защищаться, изобличая незаконность приговора военного суда, осудившего Дрейфуса».
Золя или последовательное проведение в жизнь идей!
Враждующие стороны заняли диаметрально противоположные позиции: одна — не допускать упоминаний о Деле Дрейфуса; другая — неустанно возвращаться к Делу. Генеральный штаб, подстрекаемый правыми, ответил на жестокий удар Золя глупейшей тактической ошибкой: привлечением его к суду. Мелин был прав. Если бы антидрейфусары ограничились заявлением, что «утверждения Золя не имеют никакого значения (Дело Дрейфуса рассматривалось дважды и закончилось осуждением Дрейфуса и оправданием Эстергази. Незачем к нему возвращаться. Мы будем молчать)», Альфред Дрейфус неминуемо погиб бы.
В понедельник 7 февраля около полудня на площади Дофина остановился пароконный экипаж. Из него вышли Эмиль Золя, адвокат Лабори, Фаскель, Альбер и Жорж Клемансо. Тотчас же в толпе раздались крики:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
