Властители Трапезунда сидели неподвижно, с безразличными лицами, в креслах на возвышении. Спинка каждого императорского кресла была выполнена в виде тела орла, а подлокотники — в виде крыльев, охватывающих священные персоны Их Величеств. Высокородные чиновники, по два рядом с каждым из императоров, удостоились чести нежно обмахивать их веерами из длинных, белых страусиных перьев. Ибо императоры были первоисточниками и в то же время рабами трапезундского церемониала. Им не подобало стереть каплю пота с лица или отмахнуться от назойливой мухи. День выдался жаркий, и два пажа стояли наготове с кубками ледяного лимонада и время от времени подносили их к губам императоров, повинуясь малейшим сигналам, незаметным публике.
Оглы, бледный и испуганный, одетый в придворный костюм, был доставлен на ипподром под конвоем в грубой деревенской повозке. Вельможе его ранга не подобало идти пешком даже на собственную казнь или стоять. Одно из его прекрасных кресел установили на повозку, и он сидел в нем, потерявший надежду и настолько неподвижный, что касался величественным. Он не был связан. По бокам его кресла стояли солдаты, вооруженные пиками.
Василий, в грубой серой тунике, следовал сзади, обливаясь потом и держась за повозку. На шею ему была накинута веревка. Если бы он поскользнулся (он хотел этого, но не мог оступиться намеренно), его бы потащили по улице и, вероятно, удавили. Такая смерть была бы гораздо менее мучительной.
Василия должны были казнить первым.
Был приготовлен только один кол.
Оглы в своем кресле, напоминающем трон, в обычной телеге наклонился вперед; его рвало. Ему пришла в голову ужасная мысль, что кол будет еще теплый и влажный от крови и внутренностей Василия.
Некоторые европейцы, которые смутно слышали о том, как сажают на кол, полагали, что кол пронзает человеческое тело, как копье рыцаря в бою или как заостренный багор рыбака пронзает камбалу. Но дикари, которые в давние доисторические времена придумали сажать людей на кол, хорошо знали анатомию. Человек умирает медленнее, если кол вонзается снизу до уровня пупка. Выше располагаются сердце и легкие. Заостренный деревянный кол, прочно врытый в землю, входил в тело человека снизу, параллельно спине. Высота заостренного конца над землей определяла время жизни человека. Когда Василий встал рядом с колом, люди увидели, что острие достигает верхней части его огромного живота. Зрители строили догадки, как долго Василий удержится на ногах. Известно было, что если острие располагалось на несколько дюймов ниже, осужденные вертелись на колу, как дервиши, в отчаянных и тщетных попытках освободиться от смертельного орудия. Диаметр кола тоже имел значение. Слишком тонкий кол мог сломаться. Тогда осужденный мог освободиться от его конца. На слишком толстый кол стражникам трудно было посадить жертву, и существовала опасность, что человек умрет прежде, чем его ноги коснутся земли. Следовало учитывать большой вес Василия. Потому максимальная толщина кола позволяла обхватить его пальцами двух рук.
Василия не раздели перед казнью. После того как судебный пристав повторно зачитал ему смертный приговор, заднюю часть его туники срезали острым кинжалом, чтобы обеспечить выполнение процедуры, но тунику не сняли. Василий упал в обморок прежде, чем закончилось чтение.
Было бы милосердно посадить его на кол в этот момент, и если бы только в этом заключалось его наказание, стражники так бы и сделали. Но еще не состоялось отсечение руки, которая символизировала ограбления караванов и Великих Комнинов. Стражники поддержали потерявшего сознание евнуха и вытянули его безвольную правую руку. Палач нанес удар острой саблей и отрубил ее точно у запястья. Василий мгновенно очнулся, чтобы увидеть, как его рука упала на песок и пальцы ее медленно сжались.
Повозку Оглы убрали, чтобы она не мешала зрителям. Болгарский принц сидел в своем кресле, которое поставили на землю, и наблюдал за страданиями слуги. Он почти не проявлял эмоций, так что очень многие люди, видевшие, как его рвало, подозревали, что ему дали наркотики, чтобы успокоить его и облегчить его страдания. Это практиковалось во время казней крупных вельмож.
Василию не позволяли размахивать обрубленной рукой. Кровь из нее лилась на землю. Полностью пришедший в сознание и охваченный ужасом, он закричал высоким, пронзительным голосом евнуха и стал вырываться из рук стражников со всей своей громадной силой, но его крепко держала дюжина людей. Они приподняли его над острием кола и грубо посадили на него. И когда он коснулся пальцами ног земли, стражники сразу же отступили к краям арены, предоставив несчастной жертве корчиться и выть в одиночестве. Он посмотрел на своего господина и что-то закричал ему по-болгарски. Немногие зрители, понимавшие этот дикий язык, объяснили, что он не проклинает Оглы, а умоляет, во имя Господа, снять его с кола. Такие вещи, разумеется, не допускались; во всяком случае, Оглы не пошевельнулся, чтобы помочь слуге.
В агонии Василий забыл, что ему отрубили руку. Он слегка наклонился вперед и опустил вниз руки, считая что их у него две. Инстинкт не позволял ему наклониться дальше, иначе конец кола, находившийся сейчас в его животе, проколол бы другие органы. Инстинкт заставлял его также стоять на цыпочках, чтобы не дать острию проникнуть глубже. В этом положении он бил руками по колу под туникой, уже покрасневшей от крови, как бы стараясь сломать кол или схватиться за него и приподнять свое тело. Но он был не в состоянии ухватиться за кол. В какой-то момент он поднял обрубок правой руки, пораженный, что на ней нет кисти; он не помнил, как ее отрубили. Боль от двух ран, большая потеря крови, которая образовала лужу у подножия кола, и страх неминуемой смерти привели его в исступление. Все еще на цыпочках, вытянув обрубленную руку, пронзительно крича и дергаясь, он медленно поворачивался вокруг кола, как бы переступая двумя ногами вокруг третьей и показав зрителям спину, где туника была срезана.
Потом зрители увидели, что он опустился на пятки. Кол проник на несколько дюймов дальше и поразил его сердце; его крики превратились в стоны; он умирал. В этот момент лицо его было обращено к Оглы. Кровь хлынула из сердца в его внутренности и его мышцы быстро ослабели. Его голова упала на грудь, руки повисли, колени медленно подогнулись, как будто он преклонил их перед своим господином. Его тяжелое тело осело и острие кола прошло через его шею и поразило мозг. Это заставило Василия, уже мертвого, поднять голову; из всех ее отверстий вдруг хлынула кровь. Его выпяченные, широко открытые, кровавые глаза, казалось, смотрели на Оглы.
