Прежде всего я развернула его.
«ДОРОГАЯ МАШЕНЬКА!
Простите, что я так панибратски обращаюсь к Вам, но за эти четыре месяца бесконечных разговоров с Вами я так свыкся с мыслью, что Вы есть в моей жизни… Вы мне так дороги и близки, что я позволю себе называть Вас именно так…
Все эти четыре месяца я находился там, откуда нельзя ни написать, ни позвонить, ни даже дать радиограмму.
Но не разговаривать с Вами я не мог. Я начал писать Вам. Я понимал, что, возможно, вы эти письма получите слишком поздно… Но я не мог молчать. Чувство, которое вы посеяли во мне, бурно росло и требовало выхода. Оно как та трава, что весной пробивает асфальт. Простите мою высокопарность, но точнее не скажешь…»
В первом письме он писал:
«Простите, что не разбудил Вас. Было жалко и побоялся. Вы были так очаровательно безрассудны ночью, что мне стало страшно увидеть в ваших глазах сожаление о том, что случилось…
…Я понимаю: то, что произошло, — это „еще не повод для знакомства“, как говорится в известном анекдоте, но я очень хотел бы, чтобы наше знакомство продолжилось. Может быть, узнав меня получше из этих писем, вы захотите меня снова увидеть…
…С вами что-то происходит. Я понимаю, что вовсе не я причина вашего безрассудства… Как бы мне хотелось успокоить Вас, убаюкать, заставить улыбаться не нервно, а радостно…»
Он меня дважды пробил. Я читала все его девяносто во семь писем и ревела… Сладостно, успокоенно, облегченно…
Как раз в это время позвонила Татьяна, а я не могла ей толком слова сказать по телефону.
Она тут же вихрем примчалась. Единственное, что я ей смогла сказать:
— Читай…
Она читала и тоже ревела… Потом она высморкалась, подняла свои глаза с размазанными ресницами к потолку и, крепко сжав маленькие кулачки, сказала:
— Бог есть!
В последнем, девяносто восьмом письме он писал:
«Возможно, у меня никогда в жизни не будет столько времени, чтобы высказать все это вслух — глаза в глаза — но бумага все же имеет некоторое преимущество перед устной речью. Пишешь медленнее, чем говоришь, а, значит, успеваешь обдумать каждое слово… Я прошу Вас стать моей женой. Это самое обдуманное предложение в моей жизни. Я люблю Вас. Я хочу, чтобы Вы были счастливы. Я хочу, что бы Вы были матерью моих детей.
Страшно подумать, через несколько дней Вы получите мою посылку и узнаете все…
Судьба поставила нас в жесткие условия. Я не смог объясниться с Вами в то утро, хотя уже провидел все, что произойдет с моим сердцем. Я побоялся и не захотел Вас будить. Да и бесполезно было это. Вы бы не поверили ни одному моему слову… Может быть, из-за этого я уже потерял Вас. Но это означает, что Вы нашли свое счастье… Не хочу сказать, что меня это утешит, но все же…
Я еще некоторое время по долгу службы должен оставаться в расположении своей части. Но я смогу позвонить Вам. Ваш телефон мне дал без Вашего разрешения Игорь, Вы уж не сердитось на него за это. А также за то, что он привел меня. Ему просто было некуда девать меня в мой последний вечер в Москве… В конце концов, это может стать моим единственным звонком… Если, как говорится, поезд ушел… или вообще по этой дороге поезда не ходят, я Вас не буду беспокоить ни звонками, ни письмами.
Надеюсь, что к тому времени Вы уже прочтете все, что я Вам написал, а я буду уверен, что вы получили посылки, так как мне уже вернется уведомление о вручении…
Я буду звонить из нашей тъмутаракани, связь, как обычно, будет плохая, я буду вынужден разговаривать под прицельными взглядами телефонистки и целой очереди ждущих своего звонка людей. Будет очень трудно говорить о чем-то важном, главном, да мне и не нужно от Вас много слов. Вы мне скажите — да или нет? Все остальное не имеет значения. Если Вы скажете да, то у нас еще будет время посмотреть друг другу в глаза. Я смогу вырваться в Москву суток через двадцать пять. Если нет, то причины отказа мне лучше не знать. Значит, ДА или НЕТ. Эти два слова я отличу при самой плохой связи…»
Всегда Ваш Сладкий Ежик.
P. S. «Мне очень понравилось, как Вы называли меня в ту ночь, хотя до сих пор не могу понять, как Вам пришло это в голову при моей лысине. Будет очень грустно, если я никогда больше этого не услышу».
Я считаю, что это Бог не допустил никакого двадцать девятого. Какое счастье! Я слышала, что люди, попадая в беду, начинают верить в Бога. Я же поверила в Него, когда стала счастливой.
Не было у меня двадцать девятого, а был только единственный…
Двадцать Восьмой
(1964–1985 гг.)
1
Он позвонил через несколько дней. Я чуть не сорвала голос.
— Алло, алло, — исступленно кричала я, — ты меня слышишь?
— Слышу. Хорошо слышу! — отвечал он таким испуганным, таким родным голосом.
— Я говорю ДА. Ты слышишь меня? Почему ты молчишь?
— Я слышу тебя.
— Ты понял, что я сказала?
— Да.
— Повтори, что ты понял.
— Я понял, что ты говоришь ДА. Я правильно тебя понял?
— Да, да, да! Очень правильно! Приезжай скорее! Как только сможешь!
— Как только смогу… — ответил он. Вот и весь разговор.
2
Он прилетел в Москву через месяц после этого звонка.
Он еще много раз звонил. Наши разговоры по телефону мало отличались от первого. Но главное мы слышали…
Когда он пришел ко мне, то живота у меня еще почти не было видно… И вообще я мало изменилась. У меня на лице не было характерных пигментных пятен, губы и нос не опухли, как это бывает у беременных.
Он пришел в форме капитана первого ранга, совершенно не похожий на того Родиона в свитерке на голое тело, которого я помнила. В форме он выглядел старше, монументальнее и еще надежнее…
Мы не бросились друг другу в объятия в первое же мгновение. Мы не были к этому готовы. Хоть у нас и было ощущение, что мы знаем друг друга всю жизнь, кое в чем нам пришлось начинать заново, с нуля…
Мы пообедали вдвоем по-семейному, словно это уже мой муж вернулся из дальнего похода, и я уложила его отдыхать и села на стул рядом с ним, и мы молчали, молчали, никак не могли намолчаться друг с другом…
Потом я взяла его руку, положила себе на живот и сказала:
— Там твоя дочь. Она вчера шевелилась… Как знала, что ты прилетишь… Странное ощущение… Ты когда-нибудь держал в руках цыпленка, когда он еще золотой, пушистый… Он сперва замирает от страха, потом так робко шевелит крылышками и головкой…
— Когда она появится? — встревоженно спросил он.
— Посчитай сам, — сказала я.
