был запах склепа, смрад смерти и разложения.
Я резко пригнулся в своем импровизированном укрытии, краем глаза уловив какое-то движение наверху башни: на галерее возникла человеческая фигура. Человек подошел к парапету и, облокотившись на него, принялся оглядывать долину. Такого существа мне не приходилось видеть даже в худшем из кошмаров: необычайно развитая мускулатура, огромный рост, кожа черная, как эбеновое дерево. Но не это испугало меня, а сложенные за плечами кожистые крылья, совсем как у летучей мыши. В том, что это были именно крылья, а не что-либо иное, я был абсолютно уверен.
Я, Джеймс Эллисон, много размышлял над этим феноменом, которому стал свидетелем посредством глаз Вульфа. Был ли крылатый человек просто капризом природы, единственным в своем роде образчиком небывалого уродства, прячущимся от чужих глаз в уединенности и забвении, или же являлся уцелевшим до той поры представителем древней забытой расы, которая возникла, царила над миром и исчезла до прихода человека? Народец маленьких горцев мог бы, вероятно, поведать мне об этом, но, увы, мы не понимали языка друг друга. И все же лично я склоняюсь ко второй версии. О летающих людях было сложено много мифов в фольклорах самых различных народов. Как далеко ни зайди по тропе мифа и хроники, легенды и былины, обязательно встретишь истории о гарпиях и осененных крылами божествах, ангелах и демонах. А ведь, как известно, эпические сказания суть не что иное, как искаженные тени ушедших в вечность реальностей. Я верю, что некогда раса крылатых черных людей правила доадамовым миром и что я, Вульф, встретил последнего выжившего ее представителя в долине алых цветов.
Вот какие мысли переполняли меня, Джеймса Эллисона, — подобно всем современным людям, одновременно равно высокообразованного и невежественного. А я, Вульф, не предавался подобным рассуждениям, далекий от вошедшего ныне в моду скептицизма, и не искал рациональных объяснений всему, выходящему за рамки собственных представлений об окружающем мире. Не признавая иных богов, кроме Имира и его дочерей, я тем не менее не сомневался в возможности существования демонов и разного рода божеств, которым поклонялись другие племена и кланы. Сверхъестественные существа были для меня нормальным явлением, и драконы, черти, привидения и дьяволы представлялись не менее реальными, чем, скажем, львы, буйволы или слоны. Я сразу решил, что передо мною демон, а его природа и происхождение меня вовсе не интересовали. Не впал я и в панику суеверного страха — сыны Асгарда никогда не боялись ни человека, ни дьявола, — ибо с самого детства уверовал в сокрушительную силу своего топора куда сильнее, чем в заклинания колдунов и молитвы жрецов.
При всем при этом я не бросился немедленно в открытую атаку на башню. Я дико устал, да и не видел пока способа одолеть твердыню. Крылатому человеку не было нужды во входной двери, ведь он мог без труда очутиться прямо на вершине, — для обычного же человека, пусть даже и самого искусного скалолаза, гладкая, без единой неровности поверхность стен была совершенно неприступна. Вскоре в голове моей созрел план, как взобраться на башню, но я медлил, ожидая увидеть, не появятся ли в поле зрения другие «летуны» (хотя меня не покидала необъяснимая уверенность в том, что этот был единственным из своего племени в этой долине, а возможно, и во всем мире). Пока я, согнувшись в три погибели среди невысоких деревьев, наблюдал, он оторвал локти от парапета, прогнулся, как громадная кошка, и широко зашагал по галерее, в мгновение ока скрывшись из виду в башне. Неподвижный воздух разорвал приглушенный жалобный крик, и я невольно напрягся, хотя и слышал, что крик явно не женский. Из темноты дверного проема неожиданно возник черный хозяин цитадели, волоча за собой небольшую фигурку, отчаянно вырывающуюся и истошно вопящую. Приглядевшись, я понял, что это был пигмей, очень напоминающий жителя приютившей нас с Гудрун деревни. Без сомнения, он был похищен в точности таким образом, как и моя подруга. Маленький человечек выглядел слабым, тщедушным ребенком в лапах его врага-исполина. Черный человек расправил крылья и взмыл с парапета в воздух, унося свою добычу, как кондор несет в когтях воробья. Громадные кожистые полотнища за спиной позволяли ему свободно и легко парить над цветочным морем цвета крови, я же, потрясенный, сжался в комок среди древесных крон, служащих мне убежищем.
Планирующее чудовище испустило громкий ужасающий крик, от которого кровь заледенела в жилах, но еще более жутким был ответ на его зов. Судорога просыпающейся жизни прошла по алому ковру у подножия башни. Огромные красные бутоны, трепеща, раскрывались, распрямляли мясистые лепестки на манер змеиных пастей. Стебли, казалось, потянулись кверху, удлиняясь и вибрируя со странным звуком, похожим на шум трещоток на хвосте гремучей змеи. Негромкое — но вполне достаточное для того, чтобы у меня по коже поползли мурашки, — шипение разнеслось над долиной. Цветы хлопали пастями, тянулись вверх. И тут крылатый человек с мерзким хохотом выпустил из рук извивающуюся жертву.
С адским криком коричневый человечек полетел вниз и рухнул среди цветов. В ту же секунду они со свистящим шелестом сомкнулись над ним. Толстые стебли изгибались змеиными шеями, алые лепестки алчно приникали -к живой плоти. Сотни соцветий спеленали его, словно щупальца спрута, душа и придавливая к земле, приглушая дикие пронзительные вопли агонизирующего человека. Он мгновенно утонул в шевелящейся, шипящей массе чудовищных растений. Те, за пределами досягаемости которых находилась несчастная жертва, неистово раскачивались и извивались, будто желая оторваться от удерживающих их корней и присоединиться к своим собратьям. Со всего поля гигантские красные цветы целеустремленно тянулись к месту, где завершалась страшная битва. Крики становились все глуше, слабее и тише, пока не смолкли совсем. Над садом смерти воцарилась пугающая тишина. Хлопая гигантскими крыльями, черный человек вернулся к башне и скрылся внутри.
Спустя некоторое время цветки один за другим стали отделяться от тела своей жертвы, неподвижного и неестественно белого. Эта белизна была больше, чем обычная бледность смерти, — мертвенный оттенок предельно обескровленной кожи, словно передо мною лежал не человек, а восковое изваяние. Но еще более поразительная метаморфоза произошла с растениями вокруг него: стебли разбухли и налились темно-красным, будто прозрачные побеги бамбука, готовые лопнуть от переполняющей их свежей крови.
Влекомый жадным любопытством, я крадучись скользнул из-под сени деревьев к краю алого поля. Бутоны зашипели и потянулись ко мне, распрямляя лепестки, как нападающая кобра раздувает свой капюшон. Я выбрал самый крупный из них и перерубил стебель одним взмахом топора. Мерзкая тварь свалилась наземь, извиваясь, как обезглавленная гадюка.
