к отвесной стене, размотал свою кожаную веревку и, раскрутив, забросил ее, оканчивающуюся петлей, на один из зубцов парапета. Подергав веревку для верности, я двинулся вверх, подтягиваясь на руках и помогая себе ногами, отталкиваясь локтями и коленями от поверхности камня.
До парапета оставалось каких-то пять футов, когда я услышал над головой хлопанье крыльев. Крылатый человек приземлился на галерее и перегнулся через парапет. Только сейчас я смог рассмотреть его как следует: черты лица отличались правильностью линий, в них не было ни намека на негроидность, глаза чуть раскосые, зубы оскалены в жуткой ухмылке торжества и ненависти. Долго, долго правил он в долине красных цветов, взимая дань человеческих жизней с близлежащих племен для принесения в жертву ненасытным растениям-чудовищам, его подданным и одновременно защитникам-покровителям. Теперь я был полностью в его власти, мои сила и ловкость мало чем могли помочь. Один-единственный удар изогнутого кинжала, зажатого в его руке, -- и я стремительно полечу в объятья смерти. Где-то неподалеку Гудрун, заметив угрожающую мне опасность, яростно закричала. Дверь затрещала под ее отчаянным натиском и резко распахнулась, во все стороны полетели щепки.
В глазах моего врага горело предвкушение скорого триумфа, он занес над натянутой веревкой остро отточенный клинок, но тут сильная белая рука обвила сзади его шею и резко рванула назад. Через его плечо я увидел прекрасное лицо Гудрун, волосы ее растрепались, глаза расширены от ярости и ужаса. Он с ревом развернулся в ее захвате, оторвал от себя стиснувшие горло руки и швырнул девушку в стену с такой силой, что она в беспамятстве сползла на пол. Черный человек тут же обернулся в мою сторону, но к этому моменту я уже добрался до верха, одолел парапет и спрыгнул на галерею, на ходу сдергивая с ремня топор. Он замешкался на мгновенье, наполовину поднялись крылья за спиной, кинжал дрогнул в руке — казалось, он колеблется, не зная, что предпринять — вступить в схватку или спасаться бегством по воздуху. При своем гигантском росте и впечатляющих буграх вздувающихся под кожей мускулов, он все же медлил в нерешительности, как порою медлит человек, столкнувшись с разъяренным хищным зверем, пусть даже и меньше его по размеру.
Я же не знал колебаний, как не ведал и страха. С громким утробным ревом я прыгнул вперед, обрушив из-за головы топор, вложив в этот удар всю свою силу. Сдавленно вскрикнув, он в попытке защититься вскинул кверху руки, но топор, пройдя точно между ними, рубанул по голове, превратив ее в кровавое месиво.
Я повернулся к Гудрун: поднявшись на колени, она тянула ко мне свои белоснежные руки, во взоре ее читалась любовь... и облегчение, едва она глянула на поверженного властелина долины, вокруг разбитой головы которого росла лужа крови и мозгов.
Как часто и страстно я желал, чтобы стало возможным свести воедино жизненный опыт Вульфа и познания Джеймса Эллисона, совместить эти личности в одном теле. Тогда я перестал бы быть немым очевидцем событий, а Вульф вошел бы в дверь, которую Гудрун в отчаянном порыве разнесла вдребезги. Он попал бы в удивительную комнату, что виднелась через проломы в досках, с фантастической обстановкой и полками, ломящимися от пергаментных свитков. Он мог бы развернуть эти свитки и попытаться понять написанное в них, прочесть хроники той необычной расы, последнего представителя которой он только что убил. Уверен, то была бы история чуднее сна, навеянного курением опиума, и удивительнее мифа об. Атлантиде.
Но Вульф был далек от подобной любознательности. Для него башня со всем ее содержимым была никчемной бессмыслицей, останками колдовства и демонизма, канувших в Лету вместе с их носителем. В отличие от Джеймса Эллисона, рожденного тысячелетия спустя, он вовсе не горел желанием разгадывать какие бы то ни было тайны.
Для меня, Вульфа, башня была лишь вместилищем зла и хитроумной ловушкой, порождавшей в душе единственное желание — бежать прочь как можно быстрее и забыть навеки. Вместе с держащейся за меня Гудрун мы соскользнули по веревке на землю и рука об руку двинулись по широкой просеке, протоптанной мамонтами, к виднеющемуся вдали искрящемуся озеру.
Р. Говард
DELENDA EST[4]
— Клянусь вам, это не империя, а жалкая подделка! Империя? Ха! А мы всего лишь пираты! — Разумеется, то был вечно унылый и хмурый Гунегас с заплетенными в косы черными кудрями и свисающими усами, выдающими его славянское происхождение. Он гулко вздохнул, и фалернское вино в нефритовом кубке, стиснутом в его мускулистой руке, плеснуло через край на его багряную, шитую золотом тунику. Гунегас отхлебнул из кубка шумно, как пьют лошади, и с меланхоличным удовольствием продолжал сетовать: — Чего мы добились в Африке? Уничтожили крупных землевладельцев и священников, сами сделались помещиками. Кто же обрабатывает землю? Вандалы? Ничего подобного! Те же люди, что обрабатывали ее при римлянах. Мы просто-напросто заменили собой римлян. Мы собираем налоги и назначаем арендную плату, но при этом вынуждены защищать эти земли от проклятых варваров. Наша слабость — в нашем количестве. Мы не можем смешаться с народами, потому что будем поглощены ими. Мы не можем также превратить их в своих союзников или подданных — мы способны лишь поддерживать нашу военную репутацию. Мы — жалкая кучка чужаков...
— Эту ненависть можно отчасти погасить, — перебил Атаульф. Он был моложе Гунегаса, чисто выбрит и довольно симпатичен; его манеры были не столь примитивны. Он относился к сувитам[5] и провел свою юность заложником при дворе Восточного Рима. — Они исповедуют православие, и если бы мы смогли заставить себя отречься от арианства[6]...
— Нет! — Тяжелые челюсти Гунегаса захлопнулись с силой, способной раскрошить более слабые, чем у него, зубы. Его темные глаза загорелись фанатизмом, присущим всем тевтонам. — Никогда! Мы — хозяева, а их удел — подчиняться нам! Мы знаем истину Ария, и коль жалкие африканцы не в силах осознать свою ошибку, то необходимо указать им на нее — пусть с помощью факела, меча и дыбы! — Глаза Гунегаса снова потускнели, и с очередным шумным вздохом из глубины своего брюха он пошарил рукой в поисках кувшина с вином. — Через сотню лет королевство вандалов сохранится лишь в памяти потомков, — предрек он. — Ныне его держит воедино только воля Гейзериха[7].
Хозяин этого имени рассмеялся, откинулся назад в резном кресле черного дерева и вытянул перед собой мускулистые ноги. То были ноги всадника, хотя их
