Виски, как это обычно бывало при вмешательстве Отражения, покалывало. Но, вероятно, та часть дамнара, что была запечатана в весселе слишком ослабла, чтобы иметь какое-то существенное влияние.
Сет бросил короткий взгляд на место празднества, превратившееся в место скорби. Со стола женщины уже убрали, но кадавры не давали выйти из церкви мужчинам, чтобы растащить по местам тяжелые столы. Рядом, надеясь, что в траве остались крохи объедков, деловито шныряли вороны и крысы, не обращающие на Сета никакого внимания. На дороге, где Джастин превратился в Тварь, еще лежали обрывки одежды. Пролитая кровь уже давно запеклась, была частично смыта дождем, и впитана в землю.
«На этом проклятом острове уже загублено столько душ… Могу ли я это остановить?» — Сет медленно покачал головой, заставляя себя отвернуться и дотащиться до порога церкви.
Ребра разрывало изнутри от невыносимой боли, названия которой дамнар не знал. Вероятно, в отместку он сдавливал себя руками все сильнее, отстраненно гадая, возможно ли таким образом самому себе сломать кости. Отчасти, его бы это даже устроило — во всяком случае сильно бы отвлекло и разозлило. В горле стоял колючий комок из рвущихся из глубины чувств. Каждая ступень к тяжелым кованым дверям казалась ему дорогой на эшафот.
У порога его встречали безразличные ко всему, пустые марионетки. Он всегда терпеть не мог запаха мертвечины, хоть отцовский жрец и уверял, что привыкнуть можно ко всему. Приторно сладкий и невероятно тяжелый до тошноты. Во время учебы он почти всегда молчал, стараясь лишний раз не вдыхать. Но сейчас он настолько ощущал себя живым по недоразумению мертвецом, что нарочно сделал глубокий вдох, встав на последнюю ступеньку и прислонившись лбом к холодной двери. Было физически необходимо почувствовать себя хоть немного живым.
В ноздри, помимо запаха мертвецов, сразу ударили запахи осени. Листва уже начала опадать и преть на влажной земле, но промозглой сыростью еще не пахло. А из щелей за церковной дверью, источающей запах железа и дерева, явно ощущался аромат гречихи, тушеной курятины и ладана. Налетевший ветерок, еще не успевший стать по-осеннему прохладным, принес с собой теплый запах сена и спелых яблок.
Внутри церквушки слышался легкий шум. Судя по всему, люди сейчас ужинали. Среди перестука ложек и периодическим детским плачем можно было расслышать ровный и громкий голос Эйлерта. Судя по всему, он вновь читал свои проповеди. Желая хоть как-то еще оттянуть момент захода в помещение, Сет заглянул через глаза одного из кадавров, находящихся внутри.
— … Враг обдаст сердце холодом равнодушия. Преодолейте в себе… возбудите в сердце… к подобному вам во всем человеку», — среди фразы оглушительно разревелся не удержавшийся на ножках малыш, и часть проповеди утонула в его расстроенном плаче. Сет никогда не слушал раньше человеческих священников. Вернее, то, что он обычно слышал, сводилось к тому, что подобных ему, или просто отличных от людей существ стоило вычислить, захватить и уничтожить. Охота на ведьм процветала в Вириди Хорте ещё во времена, когда его Отец был человеком. Теперь же, если верить донесениям, отряды по борьбе со всеми, кого можно окрестить «нечистью», возникали по всему Атиозесу, но ещё не набрали силы. Сплотиться для борьбы с врагом света — чего еще было ожидать от людей, переживших такое событие? Дитя же удалось быстро отвлечь, поскольку слова священника скоро снова стали отчетливо слышны:
— … Рано или поздно покажет когти. Стрясется беда, будь то болезнь или потеря. Но никто не увидит и не услышит, как он не видел и не слышал тех, кто нуждался в его помощи…» — в этот раз продолжение вновь утонуло в детском плаче. На этот раз матери пришлось утаскивать малыша от стоящего без движения кадавра. Ребенок надрывался и звал отца. Просил его проснуться и вернуться к нему. Маленьким детям, едва научившимся произносить с десяток слов, было не объяснить, что окровавленный мертвец, изредка перемещающийся по помещению, больше не является родным и любимым им человеком. Дети постарше уже давно все поняли, но все равно нет — да посматривали, глотая скорбные слезы, на своих умерших, но неупокоенных родных, ставших надзирателями по приказу князя.
Смотреть в эти глаза, полные боли, не было моральных сил. То единственное, что не удалось вытравить Отцу на пару с Жрецом из его разума, воспротивилось принятому было решению.
Сет отключился от зрения и слуха кадавра и еще какое-то время просто стоял, прислонившись лбом к двери снаружи церквушки. Кадавры все так же размеренно вытягивали энергию. Итернитас от них не отставал, ни на минуту не давая передышки. Время поджимало — брат скоро очнется, и нужно будет вновь погрузить его в сон. Вессель продолжал опустошаться, но запасов еще могло хватить до прибытия совета, при условии, что удастся сократить расход. Решившись, князь толкнул дверь костела и зашел внутрь.
◦ ☽ ◯ ☾◦
Проведя ночь в придорожном постоялом дворе, Есения двинулась дальше. Ярец, с недовольным ворчанием, последовал за ней.
«Может все-таки околдовал? Ну как пить дать околдовал её! Чем плохо в городе обосноваться? Выдадут… Никто беглых скрывать не станет… Как к семье возвращаться собираешься?…» — Ярек недовольно прокручивал в голове вечерний разговор, мысленно передразнивая сестрицу. Наотрез отказалась идти в город и, спозаранку, заплатив сворованными у князя монетами трактирщику за еду в дорогу, стремительным шагом направилась в чащу леса. Только поспевай за ней.
Разговор не клеился. Еся сердито поглядывала на увязавшегося за ней братца. Угасшая было обида за то, что тогда давно он её оставил одну разгорелась с новой силой. «Пристроим тебя к добрым людям. Будешь им прислуживать, авось проживешь. Вдруг хороший человек заприметит, ты ж не говори сразу, что ребенка сродить не сможешь! Авось слюбится, да и не оставит…» — когда она услышала это от Ярека, вероятно, позеленела от злости, что даже этот дуралей заметил и осекся, начав бубнить нечто невнятное. Чего только стоило сдержаться и не высказать всё разом! Да побоялась, что если проговориться о том, что задумала, Ярек её чего доброго волоком поволочет, да слушать не станет. Хорошо хоть, услышал, что ему к жене и дочери дорога закрыта, пока не исправим то, что наворотили. А без него она не чаяла добраться до намеченной цели.
Привал и сильно запоздавший обед проходили в гнетущем молчании. Ярец не знал, как начать разговор, чтобы сестрица снова не вспылила. Он почти не узнавал её с тех пор как она первый раз дала отпор ему и Траяну. Словно вместе со знаниями в ней поселилась неведанный ранее
