Убийство у них просто работа. Мне дурно от одной мысли о том, сколько полегло людей (или нелюдей) за сегодня или вчера. Сколько нужно было убить, чтобы удивить самого Райта? Пытаясь отогнать подобные мысли, я продолжаю играть с маленькой эйки.
— Бумаги не достаточно мне. — Заявляет неожиданно Райт, вставая из кресла. Он часто разговаривает сам с собой. Просто слушает звук своего голоса, потому что никому кроме себя (я не в счет) он этого не позволяет. — Мне нужна наглядная картина того, что двигает им. Что ты чувствуешь, Аарон? — Аарон. Все мое тело сжимается при звуке этого имени. Я вскидываю свой взгляд на Владыку. — Чувствуешь, что умираешь? Чувствуешь, как задыхаешься? Как собственное тело подводит тебя раз за разом, нуждаясь в том, что держу я.
Если бы я могла его ненавидеть, я бы его ненавидела сейчас больше, чем когда-либо.
Но увы, я просто не умела испытывать ненависть к этому мужчине-мальчику. Ненависти было итак слишком много вокруг него. К тому же именно он стал той стеной, которая загородила меня от жестокости его мира, тем плечом, на которое я смогла опереться в первые дни пребывания здесь, когда мой мужчина бросил и оставил меня. Райт был лояльным и нежным со мной, по меркам своей жестокой земли.
К тому же, как бы грубо это не звучало, Блэквуд пожинает плоды своих дел. Пусть это было жестоко, пусть это было чудовищно, мерзко и подло, но всего этого не было бы, если бы мужчина был чуть более зрячим, если бы он сразу разглядел во мне нечто большее, чем просто занятную вещь.
Райт — жестокий учитель. Он научился жестокости от жизни, от судьбы, от своей Великой матери. И его никто не посмеет обвинить в несправедливости наказания. И хотя мне больно, я достаточно в себе, чтобы признать изощренную истинность, правильность, верность его методов.
К сожалению, если иной учитель, после подробного объяснения, даст ученику вторую попытку, Райт этого делать не станет. Он, как сама жизнь, не дает второй шанс никому.
— Малышка Шерри, хочешь увидеть своего мужчину? — Он смотрит на меня, ожидая ответа.
Я же помня его слова «лучше молчи, но не лги» молчу. Просто смотрю на него и молчу, чтобы он не подумал, что я его игнорирую. Он достаточно умный, чтобы все правильно понять.
Он уже пытался вытянуть у меня эти слова, и это заставляло меня задуматься над тем, что Райт наслаждается моей болью так же, как и болью своего непокорного раба. Что ему безразлично, чья эта боль, главное, чтобы не его собственная.
Его вопросы были ранее завуалированы.
Что ты хочешь?
Тебе что-нибудь нужно?
Есть ли что-то, что я могу дать тебе?
Все ответы на эти вопросы были ли бы одинаковы:
«Верни мне моего мужчину».
Понятное дело, что он ничего бы не предпринял. Я бы лишь заслужила его взгляд полный разочарования. Я стала бы в его глазах очевидной, предсказуемой, абсолютно неинтересной. Потому я молчала.
— Что ж, согласен. — Его голос звучал на удивление живо. Странно было все это наблюдать, если учесть, каким он был, когда я его только начала узнавать. Он был уставшим ото всего, безразличным ко всему стариком. Теперь? Мне стало казаться, что его жизнь — батарейка, которая пополняется чужой обреченностью, бессилием и гневом. И что сейчас его переполняет жизнь, потому что батарейка заряжена на сто процентов. — Еще не время. Возможно, я позволю ему увидеть тебя, но лишь затем, чтобы он не забывал смысл своей никчемной жизни. Чтобы он постоянно помнил, чтобы постоянно думал об этом.
Все это мне напоминало историю, рассказанную Владыкой. Эту легенду о Драконе.
Она позволила им видеться. И это лишь продлевало их агонию. Невозможно забыть друг друга, невозможно дотянуться. И так будет вечно.
* * *
— Все будет так. Как я. Хочу. — Конечно, у меня получается ужасно: с оперной певицей Марией Каллас, мне не сравнится при всем желании. К тому же, если бы я это желание прилагала, то все живое в радиусе мили умерло бы. Либо, при лучшем стечении обстоятельств, они бы лишились слуха.
Потому я просто тихо шепчу эти слова, кружа с эйки по комнате. Мой Владыка отличается не только мудростью, но и великим снисхождением ко мне. К тому же он тоже не очень был доволен что мой рояль «случайно» и «чисто неожиданно» испортился.
— Такое бывает. — Говорила я неловко. — Это… износились струны. Парочка порвалась. И… он занимал слишком много места. И…
Я заикалась, понимая, что хожу по той тонкой грани, разделяющую ложь и правду. Что сказать, но там действительно были порваны (и далеко не парочка) струны. В общем-то, он ведь действительно был безвозвратно утрачен. А каким путем, уже не столь важно теперь.
Конечно, второго рояля здесь было не найти. Но в этой небольшой лавочке, можно было найти что-то ценное. Потому я отправилась туда день назад и нашла среди завалов старых книг и карт виниловую пластинку с голосом Марии Каласс. А еще композициями Шопена. В общем-то, эти были единственными целыми. И естественно никто не знал, что с ними делать. Так же как с этим дряхлым патефоном.
Если честно, я не совсем понимала, почему в этом магазинчике находятся настолько старые вещи. Там не было ничего выпущенного людьми за последние полвека.
Райт заходил сюда за последний час уже раз десять. И каждый раз просто бросал на меня взгляд, мы перебрасывались парочкой фраз, после чего мужчина снова исчезал. Если бы я знала его чуть меньше и если бы он был более человечным, я бы даже сказала, что он волнуется, точнее, что он находиться в предвкушении.
Что он хочет сделать все по высшему разряду, что вот-вот, должно произойти какое-то важное действо, акт, и он хочет подготовить с достойной его спектакля тщательностью все декорации, костюмы, сценарий и актеров.
В итоге, когда я медленно танцевала в духе балов восемнадцатого века с кошечкой на руках, когда тишину прерывал лишь Моцарт со своей арией Царицы ночи, Райт зашел в эту комнату с твердым решением. Он явно что-то задумал, глаза подростка лет пятнадцати светились озорством. Хулиган определился окончательно с тем, что хочет получить от этого дня. От меня в частности.
— Девочка, ты еще не устала от меня? — Он начал разговор издалека, проходя к окну и запрыгивая на подоконник. Меня порой поражало и обескураживало его умение перевоплощаться. Например, сейчас он был самой безбашенной молодостью и подростковой непокорностью. Он был чуть нагловат, чуть развязан, чуть задирист и абсолютно беспечен.
— Устать от тебя? О нет, Властелин, от тебя нельзя устать. Так же как от света солнца… Дракона. — Улыбнулась я печально, убирая иглу патефона с пластинки.
