Тихона подбросило как пружиной. В несколько шагов он настиг беглянку, сбил ее с ног и, зажав рот рукой, потащил назад в лес. Крик ее из-за рева моторов вряд ли услышат, да и расстояние велико, метров триста, а вот увидеть вполне могли.
Он навалился на пленницу всем телом, засунул ей в рот кляп и сгоряча пару раз врезал кулаком, один раз в солнечное сплетение, второй – по лицу. Еще бы веревку ему, привязать ее к дереву, да не было. С тревогой он смотрел на колонну – остановятся или нет?
Только пехотинцы не смотрели по сторонам. Кто дремал на марше, кто байки травил.
Колонна прошла, и лишь некоторое время еще слышались звуки удаляющейся техники – рев моторов и лязг гусениц.
Может, придушить ее? Стрелять – громко, где уверенность, что недалеко патруль немецкий не проезжает или деревня с полицейскими за лесом не стоит?
От удара левая скула у немки отекла. Черт с ней! Предупреждал ведь! Сама на рожон полезла!
Зол на нее Тихон был. А если бы колонна остановилась для отдыха? Против стольких пехотинцев шансов выжить – никаких! Но и он успел бы пристрелить пленницу.
Когда она через какое-то время замычала, Тихон показал ей фигу, а потом – кулак. Кончилось время, когда он относился к ней по-людски. Сидела бы смирно – не была бы бита.
Время тянулось медленно, к вечеру начали донимать комары. Тихон отмахивался веткой, с мстительным удовлетворением наблюдая, как летающие кровососы атакуют пленницу. То на лицо и шею усядутся, то на голые ноги.
Немка вертела головой, дергала ногами. А не будет он ей веткой сгонять этих тварей, не заслужила она такого отношения к себе своим поведением!
Когда начало смеркаться, Тихон поднялся – пора было пленницу грузить в самолет. Однако он сначала вывел ее на оправку, как в армии говорят. Вновь завернул юбку, стянул трусы и увидел, что ноги у немки все покусаны, в красных волдырях. Кожа у женщин тоньше, нежнее, укусы болезненнее и сильнее чешутся.
Он повел ее к самолету. На маленький биплан немка глядела с презрением, и одному Тихону грузить ее в кабину было несподручно. Были бы руки свободны у пленницы, помогла бы. Но развязывать ей руки он опасался: неизвестно, чего от нее ждать. Головой вниз ее в кабину не сбросишь, а ногами вперед – поднимать неудобно.
Долго мучился Тихон, но сладил. Кабина-то высоко, с земли несподручно. Он надел шлем с очками, который на сиденье валялся, потом открыл бензокран, выбрался из самолета и стал проворачивать винт. Это нужно, чтобы бензовоздушную смесь в цилиндры мотора закачать. А затем – бегом на центроплан, включил магнето – и к винту, рванул лопасть вниз и отскочил. Сам не помнит, как через крыло перелез и забрался в кабину.
У самолетов колодок под шасси нет, и потому он понемногу стал сдвигаться вперед, хоть мотор и молотил на холостых оборотах.
Забравшись в кабину, Тихон пристегнулся. Уф! Несколько минут он прогревал мотор, пустив выхлоп через глушитель. С ним выхлоп тоже слышен, но глухо.
Пора взлетать, поле уже еле видно, а ему направление на взлете выдерживать надо. Глушитель отключил – мощность отбирает, ручку газа до упора вперед. Ну, выручай, родимый!
Самолетик взял разбег и взмыл в воздух. Ура! Половина дела сделана. Теперь бы до своих добраться и сесть благополучно. Небось на своем аэродроме его уже не ждут, потеряли. Плохо, что подсветку не организуют, с момента его вылета почти сутки прошли.
Через четверть часа Тихон прошел над линией фронта. Внизу – осветительные ракеты, вспышки выстрелов.
Как только пересек передовую, настроение поднялось, и он стал помаленьку снижаться. На высоте прохладно, немка небось озябла – уж в ее-то форме.
Уже аэродром должен быть, а внизу темнота.
На сотне метров Тихон стал закладывать виражи. Если аэродром где-то рядом, должны услышать шум двигателя – на У-2 выхлоп характерный. Не дураки, догадаются, что своему посадка нужна.
Но все эти рассуждения правильны, если аэродром под ним. Но если аэродром в стороне и он с расчетами ошибся, будет обидно: выкрутиться в такой передряге и разбиться при посадке…
Слева, километров в полутора, взлетела зеленая ракета, и Тихон направил туда свой самолет. Скоро закончится бензин, надо поторапливаться.
Едва Тихон приблизился к месту сигнала, вспыхнул прожектор – как раз по курсу. Тихон прибрал газ, двигатель чихнул пару раз и заглох. Но это уже ничего не меняло. Полоса перед ним, он ее видит, а самолет управляемо планирует.
Сел! Под колесами захрустел, зашуршал гравий. А вот инерции зарулить на стоянку или к штабу, да чтобы с шиком, не получилось, остановился на середине полосы.
Прожектор сразу погас, к самолету кинулись механики, техники, облепили и вытолкали с полосы. Это первым делом, вдруг полоса срочно нужна будет – такому же бедолаге, как и он сам.
Самолет быстро и дружно закатили на стоянку.
Аэродромный люд начал расходиться. Самолет помогли закатить на стоянку, а теперь у каждого свои дела.
Немка в кабине задергалась, и Иван в испуге спросил:
– Кто у тебя там, в задней кабине?
– Пленная.
– Баба?!
– Как есть немка. Вот что, разговоры потом разводить будем. Я в штаб, а ты никого к самолету не подпускай и немке выбраться не дай.
– Что мне ее, силой удерживать?
– Силой. Я так даже ее два раза кулаком приласкал.
Иван только хмыкнул удивленно, а Тихон направился в штаб эскадрильи.
Его появления там никто не ждал. Начальник штаба только головой покачал:
– Мы тебя уже в списки потерь внесли.
– Поторопились. Надо звонить этим в НКВД, или еще куда. Посылку живую я привез с той стороны фронта.
– Звонили уже ночью и утром, телефон оборвали. А где ты сутки был?
– Обстреляли меня с земли. Пробили бензопровод, сел на вынужденную. Днем неисправность устранил, а поздним вечером вылетел.
– Надо же, как повезло! Ты к самолету иди и посторонних к нему не подпускай.
– Есть!
Тихон подошел к стартеру – так называли выпускающего.
– Кто ракету зеленую дал?
– Я. Как услышал, что У-2 круги выписывает, сразу подумал – садиться хочет. Ты же один раз почти над нами пролетел.
– Спасибо, земляк, выручил, а то у меня уже горючее кончалось. Как прожектор зажегся, мотор заглох.
– Не за что, одно дело делаем.
Тихон вернулся на стоянку.
– Ты где так долго был? Я уж испереживался весь…
– На обратном пути обстреляли с земли, пробили бензопровод. Сел, днем починил, вечером вылетел – и вот я здесь.
– Ох и повезло тебе! Сгореть же мог!
– Видно, судьба такая.
– Завтра с утречка осмотрю все, исправлю.
– Дюритовую трубку от бензобака к карбюратору менять надо.
– Заменим! – заверил механик.
Ждать пришлось часа два. К стоянке подъехала черная «эмка», или ГАЗ М-1, и оттуда выбрались комэск и незнакомый военный.
– Вот он летал… – комэск указал на Тихона.
– Доложите, что произошло. А вы, товарищ капитан, можете быть свободны.
Судя по тому, что военный приказывал капитану, он находился в звании не ниже майора.
Тихон вытянулся перед ним по стойке «смирно»:
– Пилот Федоров. До цели долетел благополучно, груз сдал. Ко мне в кабину посадили связанную немку и приказали доставить ее на аэродром. На обратном пути нас обстреляли с земли, повредили бензопровод. Пришлось сесть на вынужденную. Самолет затащил в кусты, замаскировал ветками. Днем устранил неисправность, вечером взлетел.
– Как пленная себя вела?
– Паскудничала. Вдалеке колонна немецкой техники проходила, так она к ним рванула, орать начала. Пришлось силу применить.
– Действия правильные. Механик здесь?
– Туточки я, – вывернулся из-за самолета Иван.
– Откройте капот. К самолету вы не прикасались?
– Никак нет. Пилот сажал машину с неработающим двигателем, бензин кончился. – Иван быстро открыл капот.
– Фонарь! – приказал военный.
Иван нашел фонарь, принес его.
– Покажите неисправность.
– Да вот же она, видите – шланг с бандажом, проволокой прикручен.
