Читаем без скачивания Другое море - Клаудио Магрис

Он выходит на улицу. Когда время от времени проезжает автомобиль, он раскрывает зонтик, который всегда носит с собой, чтобы уберечься от света фар. Слишком много разъезжающих автомобилей, они бросают слишком ослепительный свет, к тому же еще и клаксоны, вся Гориция тонет в сплошном гуле, люди на улицах здороваются с ним, здесь все всех знают, и это отвратительно. Ну и пусть себе на здоровье насмехаются над его зонтиком, так они, возможно, не смогут наговорить ему колкостей, но вскоре они поймут, что значит, когда болят глаза, свет приносит боль, возбуждает роговицу, надо быть внимательным и смотреть в оба.

Он идет к Лини. Это не такое уж важное дело, по крайней мере для него. Для нее, может быть, и да, часто бывает, что женщины незаметно все больше привязываются. Для них любовь, должно быть, как вода для рыб: если у них ее отобрать, то им не хватает дыхания и они бьются о землю. Они, конечно, способны сыграть с тобой скверные шутки, и им нельзя верить, но им все же необходимо оставаться в этом море, тогда как мужчинам больше нравится предпринимать, порою частенько, заплывы, но потом они выходят из воды, стряхивая с себя ее капли. Не зря ведь природа предоставила производить детей женщинам. Именно им принадлежат все эти переливания из пустого в порожнее, выпуклости тела, раздутые животы, детские соски, припарки, слюни, ка-ка и пи-пи, пронзительные визги и всякое другое, в чем и не разберешься.

Лини, на самом деле ее зовут Каролина, высокая, с выгоревшими светло-русыми волосами, движения ее худого тела резки, прекрасные глаза трогают и волнуют. Она мало говорит и ни о чем не спрашивает, она счастлива уже тем, что Энрико приходит к ней, и еще больше, когда он рассказывает ей о Карло. Она внимательно слушает, не претендуя на то, чтобы всегда его понимать. Но что все-таки означает — понимать? Когда он прерывается и переходит к другому, она не настаивает на возвращении к прежнему разговору. Скоро его охватывает скука. У женщин, за исключением Фульвиарджаулы, нет склонности к философии.

Когда Лини встает, засовывая крупные ступни в шлепанцы, и идет на кухню приготовить кофе, Энрико остается лежать на жесткой кровати, с которой он снимает матрас, и слышит, как она гремит тарелками и чашками. Лини идет не в будущее, а лишь из одной комнаты в другую, время от времени слышится шум упавшей на пол ложки. Вообще они мало разговаривают. Лини возмущается насилием сквадристов, но Энрико молчит, — когда он кого-либо презирает, он предпочитает о нем не говорить. Они сидят молча за столом, Энрико чувствует на себе ее взгляд, но не реагирует, потом Лини убирает со стола, а он наблюдает за движениями ее худых и нервных рук.

Он не думает, что Лини должна непременно отправиться с ним на Галапагосские острова, хотя она и готова следовать за ним.

Здесь решают мужчины, он и Янес. Доктор Янес — его друг, он тоже читал Шопенгауэра и придерживается убеждения, что спектакль не нужно устраивать повторно, не ограничивая себя во времени. Он ненавидит размножение и наслаждается жизнью, но он человек порядочный. Однажды он потрудился разыскать одну девицу, с которой свел знакомство на отдыхе и боялся, что оставил ее беременной. В таком случае он собирался взять всю ответственность на себя, включая и вероятное появление нежеланного ребенка, потому что, как он говорил, надо сначала думать, добавляя, что он — молодец, что думает об этом заранее. В действительности и на этот раз ему все сошло с рук, девушка удивилась, увидев его перед собой по этой причине, обычно мужчины поступают наоборот, но доктор Янес ненавидел жизнь и ее воспроизводство, но не живых людей.

Да, было бы неплохо отправиться на Галапагосские острова. Там, несомненно, лучше, чем в Патагонии, там буквально ничего нет, только песок и пенистые, раскаленные болота, поросшие травой кочки, ящерицы и черепахи. Они возьмут с собой двух женщин, ведь две женщины, конечно же, всегда найдутся. Вокруг них будет расстилаться Тихий огромнейший океан без конца и края, вечером они будут смотреть на то, как солнце заходит и исчезает в бескрайней западной водной шири, там, где расположены еще более далекие острова.

Но острова Галапагоса далеко, а тем временем они с Янесом берут барку и плывут до Полы, вдоль берегов Истрии. Абсолютно яркие, платонические краски, белый камень, красная земля, вода изумрудного цвета с темно-синими крапинами на дне, чистая, сиюминутная прозрачность. Они встают на якорь у какого-нибудь утеса, доплывают до берега и растягиваются где-нибудь на скале или под оливковым деревом, затем выходят в открытое море напротив Ровиньо у высящегося на самом мысу собора Святой Евфимии.

Когда они доходят до Сальворе, крайней точки Истрии, Энрико узнаёт белый маяк, аллею из оливковых и фиговых деревьев, пинии с многочисленными черными дроздами на ветвях, стену из кипарисов, похожих на охраняющих берег часовых, заросли лавра и синие цветы цикория. Какая-то барка качается на волнах у маяка, море мягко плещет волной в ее борт. Цветы цикория синие. Разумеется, это же их цвет. Сколько времени живет цветок цикория? Или, может быть, живет само растение, а цветок опадает и возрождается как волосы, которые состригают. Но если это так, то его падение на землю не следует принимать в расчет, и тот синий цветок тот же самый, стебельком которого лежащая на земле Паула медленно водила по колену, глядя вверх своими черными глазами. Камни на пляже, обнажаемые и скрываемые приливом и отливом, все на том же месте, отполированные, сверкающие белизной на солнце и в воде.

«Именно это место, — пишет он Гаэтано Кьяваччи, еще одному близкому флорентийскому приятелю, — было любимым у Карло». Кто знает, могут ли Аранджо-Руис и Кьяваччи, которые так тщательно изучают «Убежденность и риторику», все это понять, если они никогда не видели того великолепия своими глазами. Камень падает в воду, и расходящиеся концентрические волны убегают все дальше, пока совсем не исчезнут, но лишь слабый взгляд человека не в состоянии их увидеть, там, вдали, они продолжают существовать. Море рябит и волнуется, может быть, и за Геркулесовыми столбами, от прыжка в воду Арджии, что бросилась тогда в море вот с этого самого утеса. Голоса тоже не способны затеряться, слова Паулы достигли пиний на другом берегу залива, ее смех остался висеть среди ветвей и дроздиных гнезд. Время от времени он встречается с Паулой, все так просто и так невероятно, и ее рот слишком уж напоминает рот Карло.

В двух шагах от маяка расположен пансион Предонцани, разросшиеся деревья шелковицы и белой акации закрывают кованую решетку балкона и старинный колодец. Когда Энрико представился на пороге дома, чтобы попросить комнату в пансионе, разутый и с все еще меченым цингой лицом, скрытым под сомбреро, синьора Предонцани приняла его за торговца, а ее дочка Анита у него за спиной показывала жестами, что этого человека не стоит брать в пансион. Но спустя всего несколько минут голубые глаза Энрико, такие голубые и такие ясные, его русые растрепанные волосы, которые от ветра время от времени задирались кверху как нимб, понравились хозяйке и еще больше дочери. Энрико сразу же пришлось по душе в пансионе, ему не нравилась только слишком мягкая кровать, но это не проблема, достаточно переместить матрас на пол.

Летние месяцы длились долго, время останавливалось, слышался непрерывный стрекот цикад, тянувшиеся часы были окрашены в цвет янтаря. Едва заканчивались школьные занятия в Гориции, Энрико первым пароходиком приезжал в Сальворе, сходил на берег на молу маленького порта, снимал ботинки, оставляя их рядом с битенгом[44], и брал их назад два месяца спустя, когда уезжал обратно. Да, он привозил туда несколько книг и пару рубашек, зонтик он оставлял в Гориции, тут не ездит так много автомобилей. В пансионе хорошо живется, на окнах благоухает герань, люди здесь тоже приятные, особенно гости, приезжающие сюда из Граца. Триест и Истрия оставили в сердцах австрийцев занозу ностальгии по океанским просторам, желание убежать с постылого придунайского континента и увидеть открытое море.

Там отдыхают и бургомистр Граца, и некий адвокат, парочка чиновников и женщины, слишком болтливые, но милые. Когда у него бывает хорошее настроение, Энрико держит банк в карточной игре, учит их играть в волейбол, заставляет бегать цепочкой, как индейцы, по саду, потому что это полезно для здоровья. Кое-кто пыхтит и задыхается, но бургомистр на его стороне, невежливо хохочет и понуждает других делать наклоны и прыгать через низкую изгородь, так, так и так, ха-ха-ха. Энрико просит синьору Предонцани выставлять на стол меньше съестного, употреблять в пищу прежде всего меньше соли и ничего сладкого, хотя люди из Граца протестуют, так как хотят, видимо, и здесь поглощать кугулуф[45] и меренги, а возможно, и «Захер»[46]. Если и дальше продолжать подобное обжорство, люди поумирают от сердечных болезней или сойдут с ума, соль раздувает артерии, а жир оглупляет мозг. Это издевательство — отравлять себя так по-свински, именно здесь, где мало автомобилей и можно было бы неплохо жить, нет, какие все-таки мерзкие канальи все эти продавцы продуктов.