— Будь ты проклят! — вырвалось у нее, когда Дэйв наконец оторвался от нее, чтобы сделать вдох.
Его щеки пылали, но взгляд потемневших глаз выдавал удовлетворение.
— Что ж, — согласился он, переводя дыхание, — можешь проклинать меня, посылать к черту! Но ты хочешь меня, Алекс. Ты хочешь меня до умопомрачения. Тогда из-за чего весь этот кошмар?
Она вздрогнула: в его жестокой насмешке прозвучала горькая правда. Что-то темное всколыхнулось в глубине ее существа, она резко отклонилась назад, не обратив внимания на то, как больно натянулись от рывка ее волосы, и со звериным рычанием, совершенно чуждым для нее, бросилась вперед, готовая вцепиться ногтями в лице мужа.
Хорошая реакция спасла Дэйва от серьезных повреждений. Он отклонил голову назад, и ногти Алекс лишь оцарапали его шею, от подбородка до расстегнутого воротника рубашки.
— Ах ты, дикая кошка! — прохрипел он, разжав руку, которой удерживал ее за волосы. Освободив пальцы от цепляющихся волос, он дотронулся до оцарапанной шеи.
— Я тебя ненавижу! — выдохнула Алекс.
— Отлично, — грубо произнес Дэйв, снова притягивая ее к себе, — так мне будет даже проще взять тебя. Ведь тебе будет все равно, как я это сделаю.
— Давай-давай! — сказала она с издевкой. — Почему бы к адюльтеру не добавить еще и изнасилование?
— Изнасилование? — хрипло хохотнул он. — Разве мне когда-нибудь приходилось прибегать к насилию? За всю свою жизнь я не встречал более страстной женщины, чем ты!
— А Линда?
В тот же момент Алекс была бесцеремонно отброшена прочь. Дэйв угрожающе замахнулся, но тут же обхватил себя руками за плечи, будто пытаясь удержаться, чтобы не ударить жену. В его глазах было страдание.
— Прекрати, Алекс, — прошептал он. — Прекрати подталкивать меня к тому, о чем мы оба будем сожалеть!
Неужели она это делает? Подобно черту в юбке, дразнит его, как бы желая, чтобы он взял ее силой и тем самым окончательно доказал, какая он дрянь?
Да, призналась она себе, именно это она и делает, продолжая стоять здесь с горящими глазами и насмехаться над ним, вместо того чтобы уйти из комнаты. Но нет, ей хотелось удовлетворить свою ненависть, выплеснуть мучительное, горькое разочарование и ту боль, которая тяжелым комом осела в ее груди с того самого вечера, когда позвонила Мэнди.
И тут же, как сквозь длинный темный тоннель, она услышала свои слова, которые должны были еще больше разозлить его:
— Раз так, уходи! Почему бы тебе не проявить благородство, Дэйв, и не уйти отсюда ко всем чертям! Никто тебя здесь не держит! Убирайся к своей драгоценной Линде!
— Может, прекратишь упоминать это треклятое имя? — проскрежетал он.
— Линда, Линда, Линда! — нараспев повторила Алекс.
Что-то промелькнуло в глазах Дэйва — боль, страдание? — и исчезло, прежде чем Алекс смогла распознать, что это.
— Нет, — пробормотал он, снова притягивая ее к себе. — Ты, ты, ты!
Одно резкое движение Дэйва, и, не удержав равновесия, они оба, в сплетении рук и ног, упали на кровать.
То, что произошло вслед за этим, было меньше всего похоже на любовную игру. Это было сражение, поединок, в котором каждый стремился распалить другого, когда каждая нарочитая ласка вызывала ответную, когда в схлестнувшихся взглядах горячих глаз злость и страсть встречались с насмешкой и презрением. Чем больше возбуждался один, тем сильнее это подстегивало другого, и они оба, все разгоняясь, летели по этому безумному пути, охваченные своими израненными, чувствами.
В какой-то момент к Дэйву вернулось благоразумие, он попытался взять себя в руки и отпрянуть прочь. Но Алекс, почувствовав это, в порыве панического страха, корни которого, наверное, были в боязни потерять его насовсем, сама прильнула к нему. Не то стон, не то мольба с ее именем сорвалась с его губ, когда она припала к ним своими жаждущими губами. Именно Алекс вдруг взяла на себя главную роль и повела его за собой от отчаянного старта до яростного финиша. Она оставила лежащего внизу мужчину дрожащим и обессилевшим, а сама едва смогла отползти прочь, чтобы сжаться в комок от горькой неудовлетворенности. Ее эмоции скреблись и царапались внутри, требуя выхода, в котором им было отказано, вызывая в ней чувства смятения и отвращения к себе самой.
Так кто же победил? — спросила она себя и ответила: никто. Она испытывала досаду из-за своего порыва, из-за того, что ее толкнул на это страх потерять Дэйва. Но в то же время ей надо было вновь ощутить, как он полностью растворяется в ней, забывается в ее объятиях. Это было важно для нее — убедиться в том, что, сколько бы ни было у него женщин, она, маленькая, ничем не примечательная Алекс, все еще способна возбуждать в нем безумное желание.
Ей пришлось признаться себе, что и она хотела его, и это желание не оставляло места для гордости или самоуважения. Две слезинки скатились по ее бледным щекам. В конечном итоге она проиграла, потому что, приобретя уверенность в том, что все еще может возбуждать в нем вожделение, она потеряла способность отвечать на него. Ее слепое доверие к Дэйву исчезло, а вместе с доверием исчезла свобода любить и отвечать на любовь.
Это испугало ее, она почувствовала себя более одинокой, чем даже если бы он просто ушел от нее.
— Алекс?
Она повернула голову на подушке и увидела устремленные на нее темные глаза.
— Прости, — тихо сказал Дэйв.
Интересно, за что он просит прощение? За то, что произошло сейчас в этой постели? Или за все вообще? В конце концов, это не имеет значения.
Пожалуй, ничто уже больше не имеет значения.
Она почувствовала себя пустой скорлупкой, брошенной, одинокой, и даже тысячи извинений не смогли бы ничего изменить. Слезы застилали ее глаза, просачиваясь по каплям на ресницы.
— Мне стыдно, — произнесла она осипшим, дрожащим голосом.
Что-то подозрительно блеснуло в глазах Дэйва.
— Иди сюда, — взволнованно сказал он, притянув ее к себе. — Алекс, я никогда в жизни не чувствовал себя более ужасно, — пробормотал он, уткнувшись в спутанный шелк ее волос, — и я клянусь, что никогда больше не сделаю ничего, что может причинить тебе такую боль.
Алекс уже не казалось столь невозможным поверить ему, простить и забыть, похоронить обиду на дне души в надежде, что вместе с ней уйдет и боль.
— Я люблю тебя, — хрипло сказал Дэйв. — Я действительно люблю тебя, Алекс.
— Нет! — Она резко сжалась, все мысли о возможном прощении вмиг исчезли, как только были произнесены эти три лживых слова. Когда-то она поверила ему — и куда это ее привело! — Не смей говорить мне о любви, — гневно выдохнула она. — Любовь не имеет никакого отношения к тому, что произошло сейчас, да и к тому, что ты женился на мне, тоже!
