из Ирана. Но поскольку я не был с ними знаком, встретиться нам не пришлось.
— Итак, теперь мы отправляемся в Иран, — сказал я Юсифу Аму. — Надо купить сахара, чаю, масла и риса.
Мы купили в дорогу пуд риса высшего сорта, он стоил очень дорого. Я осведомился о причине такой дороговизны и вот что узнал: из-за засушливого года иранское правительство строжайше запретило вывозить рис за границу. Поэтому вот уже два месяца, как цены на рис сильно возросли.
К вечеру мы вернулись в гостиницу и хотели отдохнуть, но поспать не пришлось из-за большого нашествия блох и клопов. Мы так и не сомкнули глаз до утра, считая звезды на небе; исполнив два риката[63] утреннего намаза единому богу, поспешили на пароход и пили чай там.
Пароход отошел в девять часов утра и на следующий день в этот же час бросил якорь в порту Энзели.
Погода была прекрасная. Я сошел на берег и заметил, что на пароходе одновременно идет и погрузка, и выгрузка и что весь груз — это рис.
Я спросил у какого-то ширванца:[64]
— В Баку мне говорили, что вывоз риса из Ирана за границу строжайше запрещен. А вот ведь грузят такую массу риса?
— Эх, божий человек, запрещение-то чье? Иранского правительства. Кто будет его здесь выполнять? Да, из Тегерана есть строгое запрещение, но для губернатора оно ровно ничего не значит. Он берет с каждого мешка риса взятку — кран[65] в Реште и полкрана в Энзели, и разрешает провоз. В каждый пароход войдет тысяча или две мешков, а он делает вид, будто не видит.
Читателю нетрудно понять, каково было мне, несчастному, когда на меня на каждом шагу сыпались один за другим такие чувствительные удары!
Только к вечеру окончилась погрузка, и мы отправились дальше.
Мы останавливались еще несколько раз в портах Сари, Мешедисар[66] и других и каждый раз были свидетелями всевозможных беззаконий. На четвертый день прибыли в Узунада, а оттуда прямым путем проехали в Ашхабад. Не задерживаясь здесь, мы наняли за сорок пять рублей коляску с четверкой лошадей и направились на поклонение в святой Мешхед, посещение которого долгие годы было страстным желанием моего сердца. Но и за недолгое пребывание в Ашхабаде я успел заметить, что положение моих соотечественников там было столь же плачевно, как и в местах, где мы уже побывали.
Мы ехали долго и наконец приблизились к русско-иранской границе, которая проходит возле Туса.[67] Вокруг Ашхабада русские построили красивые и высокие здания, расставили везде пограничные посты и караулы. Нас задержали на полчаса для проверки и отметки паспортов, а затем дали разрешение на проезд. Через десять минут мы подъехали к какому-то месту, где было множество разных знаков и указателей. Возница сказал, показав рукой:
— Вот здесь Иран, а там Россия.
Я приказал, чтобы он остановился, так как мне надо было сойти. Он, не постигая истинной причины этого, сказал:
— Потерпите немного, вода близко — там и оправитесь. — Мне нужна не вода, а земля, — отвечал я.
Он остановил лошадей. Я сошел и, взяв горсть этой святой земли, поцеловал ее, вдохнул ее запах и прижал к своим глазам со словами:
— О, дорогая святыня, драгоценнейший бальзам моих страждущих глаз! Хвала господу, что наступил день увидеть тебя и осветить свой взгляд лицезрением тебя. Ты — прибежище всех нуждающихся, ты — место успокоения моих предков, ты взлелеяла меня в своей нежной колыбели, взрастила меня в ласке и величии. Чем мне отплатить тебе, кроме беззаветной любви, но разве это не высокая и не великая плата? Ибо закон святейшего ислама — да будут над ним лучшие молитвы и да вознесутся к нему прекраснейшие приветствия! — говоря о благодарности, положил краеугольным камнем веры любовь к тебе. Что еще сказать в похваду тебе такое, что было бы достойно твоей святости?
Волнение перехватило мне горло и невольные слезы брызнули из моих глаз на священную землю. Я дал волю сердцу и заплакал слезами радости, и мнится мне, что счастье, кое я испытал в тот миг, останется жить в моем сердце до самых последних дней моего существования!
Возница глядел на меня во все глаза и, наконец, сказал: — Да будь благословен хаджи-заде![68] Сколько уж лет я проезжаю здесь, но в первый раз вижу человека, который бы так чтил землю своей родины. У меня даже сердце защемило. Я сам родом из Ганджи. Вот как и ты, всей душой привязан к родным местам, но наша страна пришла в полный разор от нерадения наших хозяев. Теперь, как говорят, вместо призыва муэззина[69] слышен звон колокола. Что поделаешь? Если бы правительство Ирана было стоящим правительством, то были бы у нас и законы, и порядки, и равенство, и народ не продавали бы губернаторам по цене скота. Вот тогда бы и не надо было нам терпеть власть чужеземцев и все иранцы вернулись бы в Иран.
— Скажи, дядюшка, как твое имя? — поинтересовался я.
— Аббас.
Я похвалил его, и мы тронулись в путь, тая в сердце тысячи радужных надежд.
Минут через десять мы увидели какую-то жалкую лачугу; возле нее под палящим солнцем сидели несколько человек и курили кальян. Один из них крикнул:
— Эй, земляк, предъяви билет!
Извозчик пояснил нам, что это иранские чиновники, которые собирают деньги за паспорта. Я вышел и приветствовал их, но ответа не получил.
Один из них спросил:
— Сколько вас?
— Вы же видите, — сказал я, — что нас двое, а не больше. Что за расспросы?
— Давайте два тумана, — крикнул он.
Я молча отдал деньги, и он, сказав: «Поезжайте с богом!», пропустил нас. При этом он даже не взглянул на наши паспорта и не сделал в них никакой отметки. Мы поехали дальше, дивясь этому.
К вечеру мы прибыли в маленькую деревню и, отдохнув в ней до полуночи, двинулись дальше.
Поутру фарсангах в двух от города мы увидели несколько сеидов, сидящих на земле. Нам объяснили, что эти господа собираются здесь для того, чтобы сопровождать паломников и зарабатывать на этом.
В один миг они окружили нас и начали громко кричать, приглашая за собой. Мы договорились с одним из них; потом расположились на берегу ручья, совершили омовение и намаз и выпили чаю. Юсиф Аму приготовил с помощью аги сеида
