class="p1">— Прошу прощения, что помешал, — сказал я, привлекая к себе внимание учёных. — Виктор Феликсович велел мне явиться сюда и отыскать кого-нибудь, кто разбирается в высшей математике.
— Попеленский? — спросил молодой лысый, как моя коленка, преподаватель.
— В высшей математике, говорите? — сказал его коллега — обладатель густой, наполовину седой шевелюры. — Здесь?
Мужчины переглянулись.
— Мы, как я надеюсь… обладаем некоторым набором знаний по математике, — сказал лысый (его лицо показалось мне знакомым: наверняка встречал его в Зареченском институте девяностых годов).
— Будьте любезны, молодой человек, уточните, по какой именно причине Фе… Виктор Феликсович вас к нам направил, — попросил обладатель наполовину поседевшей шевелюры.
Я протянул ему свою перечёркнутую работу по математике.
— Он хотел, чтобы на кафедре мне пояснили: где именно я допустил ошибку.
Лысый изобразил удивление.
— А почему Попеленский не сделал этого сам?
Я развёл руками.
— Виктор Феликсович сказал, что устал разговаривать с бэздарями.
Выделил интонацией букву «э» — скопировал манеру Феликса.
Седоволосый преподаватель недовольно пожевал губы, рассеяно взглянул на тетрадный лист. Чуть отдалил его от лица — попытался что-либо разглядеть на странице. Потянулся к карману (за очками?).
— Позволите, профессор?
Лысый принял из рук коллеги мою самостоятельную работу, пробежался по ней глазами. Вдруг приподнял брови. Взмахнул листом, поморгал, будто настраивал зрение. Вернулся взглядом в начало страницы — просмотрел мою работу уже не так поспешно, как в первый раз. Хмыкнул. Покачал головой. Бросил взгляд на коллегу, будто хотел поделиться с тем интересной информацией или пересказать шутку. Но промолчал — лишь снова хмыкнул. Посмотрел на меня.
— Что не понравилось в вашем решении Виктору Феликсовичу, студент? — спросил он.
— Не знаю, — сказал я. — Он просто объявил его неверным. И направил меня к вам.
— Хм.
— В чём же ошибся молодой человек? — спросил профессор.
Лысый ухмыльнулся.
— Ошибки в его решениях я не увидел, — сказал он. — Да и ответы… кажутся верными.
Пожал плечами.
— Должно быть, мои знания по предмету всё же… недостаточны, чтобы понять претензию Феликса к этой работе, — сказал он.
— Виктора Феликсовича, — поправил молодого коллегу профессор.
Протянул руку.
— Дайте-ка.
Он всё же извлёк из кармана футляр, надел очки.
— Так-с…
Профессор углубился в проверку моей работы. Шевелил губами, будто пытался проговаривать моё решение вслух. Водил по строкам на странице мизинцем левой руки (там у него был длинный, похожий на мини указку ноготь). Мы с лысым молча дожидались его вердикта (я стоял, вытянувшись по струнке — лысый вынул из пачки сигарету, закурил, придвинув к себе наполненную окурками пепельницу). Длинная стрелка на настенных часах в преподавательской комнате монотонно отсчитывала секунды.
— Так-с, — повторил профессор.
Он снял очки, посмотрел сперва на меня — потом на пускавшего в потолок дым лысого.
— Вы оказались правы, коллега, — сказал он. — Наших знаний, действительно, недостаточно, чтобы помочь молодому человеку.
Профессор взглянул мне в лицо.
— Ошибок в вашей работе я не нашёл, — заявил он. — Ваши решения и ответы верные.
Постучал по листу длинным ногтем.
— А почерк — так и вовсе: выше всяких похвал.
Профессор достал из лежавшей на столе пачки «Примы» сигарету — помял её между пальцами.
— Что же касается просьбы Попеленского… — продолжил он. — Могу вам лишь сказать, молодой человек, что он вас направил не на ту кафедру.
Закурил.
— Вам следовало обратиться со своей проблемой на кафедру психологии. Только там вам смогли бы пояснить поступок вашего преподавателя.
— Лучше — на кафедру психиатрии, — сказал лысый, ухмыльнулся.
— Вот только таких кафедр в нашем институте нет, — сказал профессор. — А нам, математикам, сложно понять, что именно Виктору Феликсовичу не понравилось в вашей работе.
Развёл руками.
— И уж тем более, мы с коллегой не сможем объяснить суть его претензий вам.
* * *
В конце октября я уже прикидывал, когда, куда и по какому поводу буду строчить кляузы на математика. Потому что понимал: Феликс вряд ли отступится. Он обещал «прокатить» меня «мимо зачёта» едва ли не на каждом занятии. И вряд ли откажется от выполнения своих угроз… без давления со стороны «инстанций». А лучшим поводом организовать «давление» всегда была вовремя и по адресу доставленная «бумага». Куда можно пожаловаться, я определился быстро — сходу придумал полдюжины адресатов, потом добавил к ним ещё пару (жалоб много не бывает).
А вот на что именно стану пенять в «кляузах» — тут мне было над чем задуматься. Потому что содержимое писем-жалоб на Феликса должно было нести в себе не только голословные утверждения и слёзные просьбы «разобраться», но и подтверждение самого факта творимой математиком несправедливости. Опыт бюрократической работы подсказывал: с написанием «бумаг» медлить не стоило. И в то же время я не находил весомого довода для жалоб. «Слова к делу не подошьёшь» — отказ Попеленского принимать у меня зачёт до «зачёта», мне виделся слабым доводом.
«Хоть бери и обвиняй его в сексуальных домогательствах», — думал я.
Моя озадаченность перед неумолимо приближавшейся зачётной неделей (сколько там осталось до конца декабря) стала очевидна и для окружающих. Света Пимочкина пыталась заступиться за меня перед Феликсом («Я же комсорг!»). Но тот отшил её, посоветовав задуматься о собственном зачёте: знанием математики Света не блистала. Я заявил Пимочкиной, что не нуждаюсь в защитниках — нарочно обидел девчонку этими словами, чтобы она выбросила из головы историю с Попеленским. Светка надулась. Но пирожки в субботу принесла. О чём вновь проведал Слава Аверин (я даже подумал проверить комнату на предмет установленных там «жучков»).
О моей назревавшей проблеме с получением зачёта по высшей математике староста заговорил со мной в понедельник третьего ноября.
— Эээ… Санёк, я могу тебе помочь с вышкой, — сказал он.
Случилось это, когда они с Могильным собирались на очередное вечернее патрулирование района — уже нацепили на плащи красные повязки и значки народной дружины.
— С вышкой я и сам кому угодно могу помочь, — ответил я.
Отложил в сторону конспекты по физике: почувствовал, что Слава затеял «серьёзный» разговор. Записываться в ряды народной дружины я не спешил (у меня были свои способы борьбы с преступностью) — отговаривался тем, что загружен учёбой. Потому часто по вечерам оставался один в комнате. Во время учёбы в девяностых это была бы прекрасная возможность
