захотела меня обидеть.
— Что сказал папа?
Я направлял движение нашей пары. Не давал волю рукам. И не прижимался к партнёрше — сохранял между нашими телами «приличное» расстояние. Повернулся спиной к настольной лампе, чтобы лучше видеть раскрасневшееся лицо Пимочкиной. Та разгадала мой манёвр. Но не воспротивилась ему — лишь смущённо опустила взгляд. Я смотрел на её ресницы, на тёмные полоски бровей, на плотно сжатые губы (вновь ощутил во рту вкус помады). Старался не замечать маячившую позади комсорга недовольную физиономию Славы Аверина.
— Папа рассказывал, что у вас там…
Замялась.
— Где, там? — уточнил я.
Вновь напряглись Светины пальцы на моих плечах.
— Ну… в интернате.
— Что, там у нас в интернате?
Света вздохнула. Словно уже пожалела, что затеяла разговор.
— Вы там… с девочками… целуетесь, — сказала она.
Посмотрела мне в глаза. Виновато, как нашкодивший пёс.
Я пожал плечами. Постарался выглядеть серьёзным.
Заявил:
— Некогда мне было целоваться. Я много учился. Не до глупостей было.
Спросил:
— Думаешь, легко после школы-интерната поступить в институт?
Света закивала — отражение настольной лампы в её глазах замигало.
— Папа сказал, что ты большой молодец, — заявила она. — Он говорил, что выпускники интерната обычно идут в училища. А многие — так и вообще: попадают…
Замолчала.
— В тюрьму?
Света мотнула головой.
— В институт после интерната пробиться сложно, — сказала она. — Очень! Так считает папа. Я говорила ему, что ты не такой, как другие. Что ты очень умный. И целеустремлённый…
Пимочкина улыбнулась, будто вспомнила разговор с отцом.
— Он сказал: такие, как ты — редкость, — заявила она. — Один из тысячи. Или даже один из ста тысяч!
Расстояние между нашими животами вдруг сократилось. Грудь девушки второй раз за сегодняшний день прижалась к моей. Только теперь — не по моей вине. Я в удивлении вскинул брови. Ощутил на губах тепло чужого дыхания. Посмотрел в широко распахнувшиеся глаза Пимочкиной. Рассмотрел в них испуг и… решимость. Не успел поинтересоваться у комсорга, почему она разговаривала обо мне с отцом. Потому что музыка смолкла. А громкий голос именинницы позвал нас пить чай.
* * *
За время танцев хмель выветрился из голов студентов. Вновь вспыхнул верхний свет. Ольга и Пашка разомкнули объятия («Мы просто танцевали»). Столы снова переместились в центр комнаты. Праздник вернулся в изначальное «пристойное» русло.
Пили чай. Ели торт. Вновь поднимали лишь «правильные» темы.
Именинница похвасталась, что родители подарили ей на восемнадцатилетие новый фотоаппарат («Зенит-Е — представляете?!»).
Славка Аверин рассказал о том, как у дружинников проходили вечерние патрулирования улиц (они с Пашей Могильным уже обзавелись значками, повязками и «корочками» народной дружины), поведал нам несколько занимательных историй.
А избегавшая смотреть мне в глаза Света Пимочкина рассказала, что не так давно милиция арестовала её соседа: тот оказался преступником.
— Ну… почти соседа, — сказала она. — Он жил на нашей улице, через несколько дворов от нашего…
* * *
Именно рассказ Пимочкиной я прокручивал в голове, когда вернулся из женского корпуса и с ещё мокрыми после душа волосами завалился на кровать. Сегодня, во время вечернего чаепития Света рассказала о том, что в прошлые выходные подслушала разговор отца с пенсионером, живущим в тридцать шестом доме по улице Александра Ульянова. Тот жаловался её папе, что милиция недавно привлекала его в качестве понятого — он почти два дня проторчал в огороде своего соседа, наблюдал за тем, как из грядок выкапывали не овощи, а «самые настоящие» человеческие кости.
«А мне он казался таким хорошим человеком! — сказала комсорг о Рихарде Жидкове. — Я и представить не могла, что он способен… сделать такое!»
«С Каннибалом — всё, — подумал я. — Комсомолец всё ещё под моим контролем. Кто там на очереди?»
— Гастролёр, — прошептал я.
Вспомнил о лежавшем в чемодане под кроватью обрезе. «Пять патронов. Этого хватит», — промелькнула в голове мысль. Даже мысленно не стал уточнять, для чего именно «хватит» винтовочных патронов: не позволял себе усомниться в правильности принятого решения. Не разрешил себе нырнуть в пучину сомнений. Уставился на покрытый трещинами потолок и попытался воскресить в памяти всё, что знал о Гастролёре: и собранные Людмилой Сергеевной Гомоновой в отдельную папочку сведения, и то, что я узнал об этом известном на всю страну маньяке из роликов и статей в интернете.
Глава 20
О Горьковском душителе (так Гастролёра называли журналисты) я помнил многое… но в то же время, очень мало такого, что действительно могло быть полезным для моей цели. А цель я себе поставил простую, как и в случае с Каннибалом: сделать так, что бы маньяк больше не мог убивать. Но в этот раз решил пойти по «простому» пути — лишить преступника жизни. Не задавался известным вопросом: «Тварь я дрожащая или право имею». Потому что в случае с Горьковским маньяком у меня не было сомнений в его виновности. Как и в том, что я обязан помешать ему убивать людей в будущем. «Дрожащая или нет — это уже дело десятое. Надо, Димочка. Надо».
Решил, что застрелю Гастролёра из обреза Рихарда Жидкова. Наличие огнестрельного оружия упростило мою задачу. Теперь мне не придётся разыгрывать сцены с «мальчиком из Каплеевки», втираться преступнику в доверие. Да и не буду ломать голову над тем, как доказывать виновность маньяка советским милиционерам. Прошлым жертвам Горьковского душителя помочь я не мог — только предотвратить будущие убийства. А значит, несколько выстрелов в спину и в голову маньяка прекрасно решат проблему. Стрелять в людей мне в прошлой жизни не доводилось. Но в случае с Гастролёром не сомневался: смогу.
Белезов Эдуард Иванович (имя маньяка я запомнил хорошо) проживал в городе Горький, который в прошлом и будущем называли Нижним Новгородом. Нюансы его детства и трудовой биографии моя память не сохранила. Зато я точно помнил, что в тысяча девятьсот семьдесят пятом году Белезов признался (признается?) в двадцати шести убийствах, в том числе и том, что совершил в Зареченске (а о скольких он «позабыл»?). Все его жертвы — молодые симпатичные женщины. Маньяк выбирал их именно по внешним данным; выслеживал, душил и насиловал. На протяжении девяти лет. Пока не попал в устроенную горьковскими милиционерами ловушку.
В этой реальности он попадётся в ловушку раньше. В мою ловушку — в смертельный капкан. Я не помнил точных сведений
