доказательств начинает рваться. Сначала оказывается, что казни должны быть, но «частые казни – это всегда признак слабости или нерадивости Правительства. Нет злодея, которого нельзя было бы сделать на что-нибудь годным». Здесь, впрочем, опять перед нами взгляд на смертную казнь с точки зрения пользы: тех, кто хоть «на что-нибудь годны», то есть еще могут быть полезны для общества, независимо от того, какие злодейства они совершили, можно оставить в живых, а ни на что не годных следует отбраковать.
Дальше возникает довод – не столько в пользу казни, сколько против помилований: в хорошо управляемом государстве казней мало не потому, что часто даруют помилование, а потому, что здесь мало преступников; в государстве, клонящемся к упадку, «многочисленность преступлений делает их безнаказанными». Вот еще один аргумент, пришедший из древних времен: преступление не должно оставаться безнаказанным. Объяснять это можно по-разному – разгневан дух убитого, родственники имеют право на месть или на моральное удовлетворение, казнь тех, кто уже преступил закон, запугает тех, кто еще только может совершить нечто подобное в будущем… В любом случае казнь выступает как пример и назидание для многих, а частые помилования лишают ее «воспитательного» характера.
И вдруг посреди этих вполне разумно выстроенных доводов голос разума внезапно уступает голосу сердца. Руссо обрывает собственные рассуждения о вреде помилования восклицанием: «Но я чувствую, что сердце мое ропщет и удерживает мое перо; предоставим обсуждение этих вопросов человеку справедливому, который никогда не оступался и сам никогда не нуждался в прощении».
Якобинцы, считавшие себя учениками Руссо, восприняли из его «Общественного договора» прежде всего мысль о том, что государственная необходимость оправдывает казнь. Их сердца не роптали. Когда в Конвенте обсуждался вопрос о суде над Людовиком XVI, Сен-Жюст, один из вождей якобинцев, возражал против предания короля суду пусть даже революционного трибунала, так как Людовик уже потому, что он король, нарушил общественный договор, поставил себя вне правового поля. «Никто не может править безнаказанно!» – восклицал он. Альбер Камю, приведший эти слова в своем эссе «Казнь короля», комментирует:
Чтобы доказать, что народ сам по себе является носителем вечной правды, требовалось продемонстрировать, что королевская власть как таковая является вечным преступлением. Поэтому Сен-Жюст выдвигает аксиому, согласно которой всякий король есть мятежник или узурпатор. Он восстает против народа, узурпируя абсолютный суверенитет. Монархия – это не король, «она – преступление»[33].
И снова все та же мысль: казнить ради пользы общины. Только теперь это уже не племя и не подданные короля, а общество, наделенное правами, заключившее общественный договор, но изгоняющее самодержца из своей среды.
Но даже у суровых членов революционного Конвента, так любивших сравнивать себя с римскими героями, способными отправить на смерть собственного сына, сердце могло роптать, как и у их учителя Жан-Жака. Как пишет М. Н. Гернет, «в Конвенте вопрос об отмене смертной казни возбуждался шесть раз, прежде чем было принято предложение о ее отмене, впрочем лишь со дня опубликования о наступлении общего успокоения»[34]. Шесть раз Конвент отвергал идею об отмене смертной казни, а затем решил, что это можно будет сделать тогда, когда весь мир станет жить по законам разума. Да, но все-таки шесть раз находились люди, которые снова и снова ставили этот вопрос на обсуждение…
На протяжении всей мировой истории в разных обличьях, в разных выражениях существуют примерно одинаковые представления о том, почему смертная казнь нужна. Потому что ужасные преступления не могут не оставаться неотмщенными, потому что родственники жертвы должны испытать моральное удовлетворение, увидев, как погибает тот, кто лишил жизни их близкого человека, потому что существует некий мировой порядок, может быть созданный богами, может быть связанный со священной особой государя или просто с «устоями», которые нельзя расшатывать, – и казнь преступника укрепит этот порядок.
Все эти идеи живы и по сей день. Мысль о том, что «вообще-то, может быть, казнить и нехорошо, но…», возникает регулярно – после каждого теракта или гибели ребенка начинаются бесконечные ток-шоу, печатаются статьи, где говорится: вот для террористов смертную казнь отменять не надо. Михаила Туватина, убившего в Саратове девятилетнюю Лизу Киселеву, полицейским пришлось защищать от толпы – люди, несколько дней искавшие пропавшую девочку, готовы были растерзать убийцу. Татьяна Москалькова, уполномоченный по правам человека при президенте России, которая, скорее всего, не читала Демокрита, публично заявила, что надеется на то, что Туватин не обратится к ней за помощью. «Я уполномоченный по правам человека, а не по правам мутантов», – сказала она. Что же, если убийца ребенка – мутант, значит, к нему неприменимы представления о гуманности? Даже идеальный христианин Алеша Карамазов, услышав ужасный рассказ брата Ивана об издевательствах над детьми, в ответ на вопрос, как надо поступить с тем, кто так глумится над ребенком, выкрикнул: «Расстрелять!»
Только вот как точно определить, где заканчивается человек, а начинается «мутант»? Кто, кроме Татьяны Москальковой, знает ответ на этот вопрос?
Сердце ропщет
Все доводы в пользу необходимости смертной казни звучат очень убедительно, и все-таки, все-таки… Все-таки есть что-то еще, всегда остается смутное ощущение, будто казнь – даже самая, казалось бы, справедливая – в то же время… несправедлива и незаконна. С уходом в прошлое родового строя стало уже невозможно, во всяком случае по закону, «договариваться» с государством или делать убийцу членом семьи убитого, но продолжали жить, пусть в преобразованном виде, древние запреты на совершение казней в священные праздники или на городской земле, и обычай, по которому казнит не один человек, а группа, и институт помилования, который часто был связан со священными обрядами и праздниками. Даже после принесения в жертву быка в Древней Греции жрец восклицал: «Это сделали боги! Я этого не делал!»
Неспособность человеческого сердца принять без ропота пусть и самую справедливую казнь прекрасно видна в отношении людей к палачам.
В течение многих веков палачи были работниками, которых нанимали, заключали с ними договор, платили им неплохие деньги. Но эти люди, выполнявшие столь ценившуюся и считавшуюся нужной для общества работу и, кстати, организовывавшие те самые мрачные спектакли, которые так обожали жители Европы в Средневековье, при этом оказывались отверженными. Их положение во многом было таким же, как у других групп людей, не принимавшихся
