Зато тогда появилась статья музыковеда Келдышева в газете «Советское искусство», я цитирую (у меня очень хорошая память): «Духом безыдейности и наплевизма — запомните это слово — на запросы широких масс трудящихся проникнута деятельность талантливого аспиранта Московской консерватории Мстислава Ростроповича. Он отказался играть для солдат Советской армии в Австрии, и за его поведение ответствен не только он, но и вся консерватория в целом». На самом деле никто никогда меня в Австрию не приглашал играть для солдат. Но «духом безыдейности и наплевизма» (хорошее слово) на запросы широких масс трудящихся была проникнута вся моя деятельность. Бог шельму метит. А у меня совесть была чистая»[20].
Дружба с Прокофьевым помогла Ростроповичу твердо уверовать в свои силы, творческое доверие Прокофьева подняло Ростроповича в собственных глазах. Он говорил, что Прокофьев подарил ему «кусочек своего солнца».
Участие Ростроповича стало полноправным сотрудничеством, особенно при решении многих проблем, с которыми сталкивался Прокофьев, работая в этом жанре. Специфика виолончели, как ее усвоил Прокофьев, облегчила работу над Концертом. В Ростроповиче он видел не виртуоза, а интерпретатора-соратника, понимающего и разделяющего его новаторские устремления. Если в 1938 году Прокофьев с огорчением признавался Г. Пятигорскому: «мне мало знаком ваш сумасшедший инструмент», то во второй версии Концерта виолончель играла одну из главных ролей.
С. Прокофьев на съезде Союза Советских композиторов. Москва, 1948 г.
Ростропович взялся за организацию премьеры. И на родине, и за рубежом, играя Прокофьева, Мстислав сталкивался с непониманием и недооценкой его позднего творчества: писали о невыразительном мелодизме, вялом развитии, настроениях благодушия и покорности. Ростропович был другого мнения.
Слово Галине Вишневской:
«Несмотря на огромную разницу в возрасте, Прокофьев был очень дружен со Славой и ценил эту дружбу. Конечно, он видел в нем яркий талант, гениальность молодого музыканта, но еще и потому его любил, что Слава двадцатилетним юношей пришел к нему в те черные дни 1948 года, после правительственного постановления о композиторах-формалистах, когда другие от него отдалились, и своей безупречной преданностью поддержал его, навещал почти каждый день.
Сергей Сергеевич делился со Славой своими творческими планами, играл ему свои новые сочинения (которые государство не покупало), он полюбил его, как сына, и откровенно делился с ним своими переживаниями. Вместе со Славой он работал над своей симфонией-концертом для виолончели с оркестром и посвятил ее Мстиславу Ростроповичу. Это гениальное сочинение секретарь Союза композиторов Хренников назвал “старческим маразмом”, и первое исполнение его в законченном варианте состоялось не в России, а в Копенгагене — Слава сыграл его там в 1954 году, уже после смерти Сергея Сергеевича.
Музыка Прокофьева после 1948 года почти не исполнялась, так что денег в доме не было. Однажды выяснилось, что нет ни копейки. Придя к Прокофьеву, Слава застал его беспомощным и растерянным.
— Что случилось, Сергей Сергеевич?
— Слава, подумайте только, сегодня нечем платить кухарке…
— Сергей Сергеевич, не волнуйтесь, я достану!..
— Откуда?
— Уж я знаю, откуда!
Слава помчался в Союз композиторов. Влетел к председателю союза Хренникову, от бешенства чуть не вцепился тому в глотку:
— Вы понимаете, до чего вы довели Прокофьева? Уж вы-то знаете, что среди вас живет гений! Прокофьеву нечего есть! Почему же вы не помогаете ему? Ведь он без копейки денег!
— А почему он сам об этом не скажет?
— Да потому, что его это унижает. Вам мало было издеваться над ним, вам нужно, чтобы он у вас еще и на хлеб просил! Вы же в курсе, что музыка Прокофьева не исполняется, что он не получает государственных заказов на новые сочинения — на какие же средства он должен жить? Я бы к вам никогда не пришел, но у меня у самого ничего нет. Вы обязаны спасти Прокофьева, ведь ваша организация называется “Союз композиторов”.
Хренников вызвал секретаря и распорядился выдать Прокофьеву пособие — 5000 рублей (по теперешним — 500). Слава схватил деньги и счастливый побежал к Прокофьеву.
— Сергей Сергеевич, ура-а!
— Слава, откуда у вас эта роскошь?
— От Тишки, Сергей Сергеевич, вырвал!»[21]
Наблюдая работу Прокофьева — наряду с Концертом — над Седьмой симфонией, которую автор назвал «Юношеской», Ростропович убеждался, что ему близка эта музыка, и новая виолончельная премьера должна стать открытием для музыкального мира.
Ростропович доверил дирижирование С. Рихтеру, который из-за сломанного незадолго до этого пальца правой руки фортепианных концертов давать не мог и решил, что в качестве аккомпанирующего дирижера выступить сможет: он тоже любил новизну. К. Кондрашин дал ему несколько дирижерских уроков, Прокофьев выбор одобрил.
К. Кондрашин руководил Молодежным симфоническим оркестром, существовавшим всего три года. Ростропович выбрал его в расчете на то, что молодые оркестранты быстрее и лучше воспримут новаторскую музыку, отнесутся к ней с энтузиазмом, что выступление со знаменитым Рихтером повысит их ответственность.
В программу, кроме Концерта, включили Первую симфонию Чайковского «Зимние грезы» под управлением Кондрашина. Репетиции принесли огорчение. Оркестранты концерт не понимали. Как вспоминал Рихтер, «не обошлось без конфликтов. Некоторые строили удивленно-юмористические гримасы и едва подавляли смех. Это была реакция на большие септимы и жесткое звучание оркестра. Партия солиста, неслыханно трудная и новаторская, вызвала бурное веселье у виолончелистов».
Композитор Прокофьев на даче под Москвой
Было ясно, что у оркестра нет отклика на музыку. Кондрашин, сидя в оркестре, следил за жестами Рихтера — блестящего пианиста, но неопытного дирижера, чтобы помочь ему сделать их точными и выразительными, но больше ничем помочь не мог.
Ростропович договорился с Прокофьевым, что тот на репетиции не придет. Репетиций было три. Рихтер перед премьерой условился с Ростроповичем, что тот будет в своих паузах приветливо улыбаться, чтобы поддержать. Во время премьеры Рихтер, привыкший к фортепиано, не увидел привычного рояля и споткнулся о подиум, едва не упав. Зал ахнул. От этого спотыкания страх у него исчез: «То, чего я больше всего боялся, не случилось: оркестр вступил вместе». Инициативу взял в свои руки Ростропович. Эта виолончельная премьера была самой ответственной для молодого музыканта.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
