боку кверху дверцами и стеклами, по бокам были дно и крыша — люди оказались в ловушке; чтобы выбраться, надо было разбить окна вверху. Рядом поднимался Юрка, вытаскивающий из-под ног узелок с одеждой, его оттеснял старик с рассеченной бровью, беспомощно оглядывался. Плакала старушка между сидений, пытаясь подняться, но ее ногу зажало и, видимо, сломало. Вторая, та, что осаживала Каюка, отойдя по битому стеклу, прижималась к крыше, бормоча:
— Сумка, где моя сумка?
Туда же пытался пролезть юркий мужичок в кепке. А дальше и справа, и слева обзор загораживали спины и затылки. И непонятно, есть ли погибшие и серьезно травмированные.
— Цел? — спросил я, схватил Юрку и притянул к себе, мы пролезли к старушке, потерявшей сумку. — Никуда не уходи — затопчут, — скомандовал я.
Под ногами пружинило, я глянул вниз и обнаружил там настил из веток, а не асфальт, заметил сломанную ветку, проткнувшую железо крыши. Как на нее никто не напоролся! А мы, выходит, слетели с дороги в лесопосадку, хорошо не в обрыв.
Пока народ приходил в себя, я, хрустя стеклами и ветками, шагнул к корчащейся от боли старушке, заглянул под сиденье. Нет, ее нога не зажата, просто неестественно вывернута, а рядом валяется авоська, откуда выкатилась картошка. Пострадавшая нашла удобную позу, перевалившись через спинки перевернутых сидений, и ее лучше не трогать, чтобы не навредить еще больше. Я потянул на себя авоську, отдал второй старушке.
— Ваша?
Она прижала ее к груди и принялась там рыться.
Зазвенело разбитое стекло. Ну наконец-то кто-то решился! Толпа колыхнулась, подавшись на звук. Я встал на цыпочки и увидел, что выбили стекло возле задней двери, и сейчас туда лез парень в черном спортивном костюме. Вылез, ногой оббил осколки, уселся на дверце, помог еще одному мужчине, и они начали по одному вытаскивать пассажиров.
Все дисциплинированно двинулись к спасению, передали плачущего ребенка лет пяти, проволокли мимо бесчувственную бледную женщину. Еще ребенок, снова женщина, ее ноги не двигались, волочились по битому стеклу. Видимо, сломан позвоночник. Пройти можно было только по стеклу, и раненые пассажиры — кто хромой, кто с разбитым лицом, кто скрючившийся — двигались мимо нас, а мы не спешили, первыми выпускали тех, кто пострадал. Каюк смотрел на них круглыми глазами, его только сейчас мелко затрясло.
Издали, все приближаясь, донесся вой сирены, и вскоре мужчин, сидящих на дверцах, сменили пожарные. Дело пошло быстрее.
Мы с Каюком эвакуировались только минут через пять. Когда вылез, я увидел, что автобус перевернулся на повороте и уперся в деревья, снеся ограждение, а с другой стороны проезжей части стоял покореженный «жигуль», врезавшийся в столб. Тела водителя и пассажира, накрытые простынями, грузили в труповозку.
— Вот черт, на встречку выехал на повороте, — проворчал я. — И себя угробил, и нас чуть не положил.
Подъехала «скорая», один медик рванул к женщине, которая без сознания лежала на придорожной траве, второй — к девушке с поломанным позвоночником.
И что это было? Гомеостатическое мироздание сопротивляется мне и пытается отторгнуть чужеродный элемент, затянув в образовавшуюся воронку еще десяток жизней? Или эта авария была и в моей ветке реальности, просто мы оказались не в том месте и не в то время?
— Идем? — Юрка потянул меня за руку. — Нам далеко еще? Или проще другой автобус ждать?
— Километра два, наверное. Не хочется ждать. Да и в автобус не хочется.
— Или посмотрим, есть ли трупы?
— Есть, вон в той машине. Хватит глазеть. Ходу.
Минут пять мы шли молча. Юрка сосредоточенно сопел, а потом вдруг спросил:
— Как ты узнал?
— Что? — не понял я.
— Про аварию. Мы просто ехали, и ты закричал: держитесь! А потом — бац!
— Увидел «жигуль» на встречке, — соврал я, и мой ответ Каюка устроил.
С расстоянием я ошибся, мы плелись до Васильевки около часа. По пути Каюк обнаружил придорожную черешню и полез ее обносить. Мне как-то не хотелось участвовать, предстоял неприятный разговор с бабушкой, и на душе было липко.
Когда мы наконец подошли к калитке ее дома, я сказал Каюку:
— Тут живет моя бабушка. Подожди полчаса, поговорю с ней о тебе.
Сунув руку в прореху между досками забора, я открыл щеколду и вошел во двор. Гавкнув для приличия, ко мне кинулся Боцман, я принялся его чесать. На его гав из летней кухни вышла бабушка с трубкой в руках.
— Павлик, что случилось? С матерью поссорился?
Я мотнул головой.
— Ты покури. Новости серьезные. Одна плохая, вторая нейтральная.
Бабушка вмиг будто бы прибавила лет десять, но торопить меня не стала, раскурила трубку, выпуская кольца дыма.
— Начинай с нейтральной.
Я покосился на калитку.
— У моего соседа Юрки родители сильно пьют. Прямо конченые алкаши. А он не хочет таким быть. — Я привалился к стене рядом с ней и дальше говорил шепотом: — Хороший парень. Если его не поддержать, погибнет. Жалко. Я тут подумал… Ему жить негде, а тебе нужна помощь по хозяйству. В общем, приюти его, пожалуйста. Он готов делать что угодно. Большой уже, тринадцать лет. Научишь — помощник будет. А нет… может, кто другой его возьмет? Он же к бомжам пойдет.
Бабушка выпустила очередное кольцо дыма, пожевала губами, подумала, вскинула голову и позвала:
— Юра! Заходи!
— Как ты узнала, что он здесь? — удивился я.
Она кивнула вперед.
— Боцман уж очень заинтересованно смотрит за забор. И ты оглядываешься.
Юрка распахнул калитку и оторопел при виде огромного пса.
— Его зовут Боцман, он не тронет, — уверил я.
— Здрасьте! — Юрка кивнул так рьяно, что показалось, его тонкая шейка вот-вот переломится.
Бабушка свела брови у переносицы, оценивая помощника цыплячьей комплекции.
— Проходи пока в кухню. — Она жестом указала направление.
Каюк протопал мимо нас, жалобно заглядывая мне в глаза, на его лице читалось: «Не отдавай меня этой страшной женщине! Пожалуйста, не отдавай!»
— Нам с Павликом поговорить надо. Скоро будем.
Подождав, когда он закроет за собой дверь, бабушка тяжело вздохнула, привалилась спиной к стене дома и уперлась в нее затылком.
— У Оли рак?
Значит, мама ей все-таки рассказала про визит в онкодиспансер. Я ничего не ответил, замер неприкаянно. Потому что не надо ничего отвечать. Бабушка зажмурилась, потерла веки.
— Начальная стадия, — попытался ее утешить я. — Она лечится, но нужны деньги. Много денег.
Бабушка будто окаменела, забыв о трубке. Отмерла внезапно и потащила меня в дом, где, мечась по комнате туда-сюда, материлась, как тот боцман, вставляя в ругань гневные реплики, что, дура, отдала все деньги Ирке на видик и новый телевизор, когда могла бы придержать, и теперь нет ничего.
Замолчав,
