Читаем без скачивания Последний маршал - Фридрих Незнанский

— Папа был на пенсии, и ты это прекрасно знаешь, — ответила она. — Может, ты его еще и реваншистом назовешь?

— Что ты! — испугался я. — Просто… как это? Знаешь, собираются иногда старые боевые кони, вспоминают, так сказать, удалую молодость, сабельные атаки… Никогда не встречались у вас дома его… ну, скажем, бывшие сослуживцы?

Взглянув на нее и встретившись с ней взглядом, я чуть не поперхнулся. Таня Зеркалова смотрела на меня, словно на больного заработавшегося и чуть свихнувшегося совслужащего, которого вот-вот должны уволить за профнепригодность. Или забрать в психушку.

— Слушай, Турецкий, — тихо проговорила она, — ты о чем это все время толкуешь? Я что-то ничего в твоих словах не понимаю. Ты сам-то соображаешь, что говоришь?

— А что? — с невинным видом спросил я.

Она объяснила:

— Ты говоришь, что мой отец собрал вокруг себя пенсионеров-сослуживцев и создал что-то вроде марксистско-ленинского революционного кружка? Я правильно тебя понимаю?

Нужно отдать ей должное, она схватывала все на лету, хотя и не до конца понимала. Но она же, черт возьми, не слышала, что вчера ночью говорил мне Киселев.

— Это новая охота на ведьм? — гневно вопрошала тем временем Татьяна.

— А что, значит, собирались старички-то? — мгновенно насторожился я.

— Собирались! — выпалила она. — Чай пили! Ельцина ругали! А я им печенье подавала и улыбалась! Еще вопросы будут?

Да, что-то я, кажется, погорячился. Но при чем тут пенсионеры?

— Да не бери ты в голову, — посоветовал ей я. — Работа у меня такая. Все версии должен рассмотреть, промять и проанализировать. Так что не обижайся, ладно?

Она моментально сникла, будто из нее воздух выпустили, и снова сгорбилась за столом, глядя прямо перед собой. Я заторопился.

— Ну, мне пора.

Славка Грязнов, или, прошу покорно, Вячеслав Иванович Грязнов, сыщик-ищейка милостью Божьей, всю сознательную оперативную жизнь проработал в МУРе. Правда, был недавно у него некий период, когда он уходил в так называемые частные сыщики и его агентство «Глория» (а в миру — «Слава») одно время даже гремело и пожинало все лавры, которые может обрести частное сыскное агентство. И ему совсем не улыбалось возвращаться в уголовный розыск. «Не знаю, что должно произойти, чтобы я вернулся», — признался он как-то мне. И я его понимал. Ответственности, понимаешь, поменьше (в смысле меньше начальников, перед которыми нужно постоянно объяснять каждый свой шаг, а также просить на все разрешения), а вот денег соответственно больше. Такое оно — счастье: делай свою любимую работу, ничего не бери в голову и получай за это деньги. И никакой головной боли, кроме ответственности перед клиентом. Но без последнего не обойдешься, должны же быть хоть какие-то раздражители.

И ни за что бы Грязнов не вернулся на государственную службу, если бы не сложное переплетение обстоятельств, разных по значимости, но одинаковых по результату: соединившись, они создали такой вулканический эффект, что Грязнову ничего другого не оставалось, как вернуться в родные до боли стены Московского уголовного розыска.

Когда прошлой осенью погибла Александра Ивановна Романова, начальник МУРа и Славина крестная мать (в фигуральном смысле), Грязнов недели две не мог ни за что взяться. Это было странно только для него. Он и не подозревал, что в его душе жило столько любви, почтения и благоговения к Шурочке. Простая и хитрая, умная и добродушная, жестокая и мягкосердечная одновременно, навсегда осталась в памяти Славки, как, впрочем, она осталась в памяти всех, кто ее знал, — в моей, в частности, тоже.

Потом начались трудности с оружием. Вышли какие-то совершенно нелепые указы и инструкции с утомительным перечислением условий, при которых частный сыщик имеет право на ношение оружия. Грязнову-то наплевать, с его связями можно было не беспокоиться о подобной ерунде, но он привык быть законопослушным.

— Они охренели, Турецкий, просто охренели! — кричал он мне в лицо, имея в виду тех, кто издает законы. — У любого бандюги, кого ни возьми, целый арсенал, ему наплевать на то, что оружие запрещено носить с собой. Он пульнет в тебя — и в кабак, лососину жрать с девкой. А попробуй ты его ранить и, не дай Бог, в милицию сдать — сразу вопросы, а откуда, мол, у вас пистолет, а есть ли, мол, у вас на него разрешение?! Сами не знают, чего творят!

Но это ладно. Не такой Грязнов человек, чтобы теряться перед подобными мелочами. Дело в другом. Все чаще и чаще стал жаловаться он на то, что чувствует себя оперативной проституткой. Дело вроде интересное, перспективное, а выполнять его душа не лежит, уж очень клиент неприятен. Нет, не потому, что у него, у клиента, красный пиджак от Юдашкина или там «мерседес» шестисотой модели, который он сменил на прошлой неделе только потому, что у предыдущего такого же пепельница засорилась. Грязнов далек от ханжества, ему, как Верещагину из «Белого солнца пустыни», за державу обидно!

Все больше и больше среди его клиентов стали встречаться такие, с которыми при других обстоятельствах он не то чтобы за руку здороваться — в одном поле срать бы не сел. А тут приходилось скрепя сердце не только разговоры разговаривать, но еще и отчитываться по полной программе. Не всегда, конечно. Но частенько. И это его убивало.

И когда он как-то пришел ко мне в три часа ночи с бутылкой водки и сказал, что ему только что звонил новый начальник МУРа (в прошлом тоже ученик Романовой) и предложил стать его первым заместителем по оперативной работе, я не очень удивился.

— Поздравляю, — сказал я.

— Я еще ничего не решил, — вскинул он голову.

— Не вешай мне лапшу на уши, Слава, — ответил я. — Если б ты ничего не решил, ты бы не приперся сюда в три часа ночи с бутылкой водки.

— Если б я решил принять предложение, — упрямо покачал он головой, — я бы перед тобой и Меркуловым уже хвостом крутил: все же кураторы милицейские — гадость всегда сотворить можете. Нет. Я к тебе советоваться пришел. Можешь ты посоветовать своему, так сказать, другу, как ему быть?

— Когда ты должен дать ответ? — спросил я.

Он посмотрел на часы.

— В девять утра.

— Времени вагон, — кивнул я. — Открывай бутылку, а я пока закуску приготовлю.

Ирина спала, и мы тогда тихо сидели на кухне до утра. Одной бутылки оказалось мало, и мы приговорили вторую, которая стояла у меня в холодильнике. А утром, пьяный в дымину, он поехал давать свой ответ министру внутренних дел. Его выслушали, поблагодарили за согласие, похвалили за осознание им гражданского долга и настоятельно посоветовали ехать немедленно домой и хорошенько выспаться, а к шести вечера быть на работе свежим и отдохнувшим. Он все так и сделал, кроме самой малости. Вместо того чтобы ехать к себе домой, он снова приехал ко мне, завалился на диван и тут же захрапел. У меня тогда выдался короткий отпуск, и я целый день мог находиться дома. Я и маялся, ожидая его пробуждения. В половине пятого он проснулся и стал приводить себя в порядок: мыться, бриться моей бритвой и так далее. По ходу он рассказывал о своей утренней встрече с новым начальством — хитрым министром внутренних дел. Я выслушал его и ахнул:

— Что же ты ничего не сказал мне, когда приехал?! А если бы ты не проснулся ко времени? Я же не знал, что тебя нужно будить!

Он посмотрел на меня странным взглядом, и я понял, что сморозил глупость.

— Я проснулся, — коротко сказал мне Вячеслав Иванович Грязнов, — заместителем начальника Московского уголовного розыска.

Едва я вошел к себе в кабинет, меня улыбкой встретила молодая следователь Лиля Федотова, член моей следственной группы. Она не новичок в следствии, работает уже почти четыре года в прокуратуре. Улыбка у нее ослепительная, что и говорить, да и сама она бабенка не только видная, но и очень себе на уме. Для следователя у меня неплохо развита интуиция, ну а для мужчины с репутацией Казановы она развита просто гениально — без ложной скромности. Так вот, интуиция мне подсказывает, что эта дамочка серьезно нацелилась заполучить меня себе в кроватку. Цель, что и говорить, благородная, но покуда я держусь от нее подальше. Хотя мог бы… Впрочем, все, хватит, Турецкий. Все эти мысли, тем более в начале рабочего дня, нужно пресекать в корне.

Внезапно я понял, что она мне что-то говорит и теперь наслаждается моментом, принимая мои размышления за замешательство мужчины, который общается с красивой женщиной, а она — яркая блондинка, как раз в моем духе, и фигурка у нее хоть куда.

— Простите, вы что-то сказали? — переспросил я ее.

Если та улыбка была ослепительной, то от следующей можно было не только ослепнуть, но и оглохнуть. Что удивительно, потому что она не произнесла ни звука, пока дьявольски улыбалась.

— Я сказала, что Константин Дмитриевич просил вас зайти к нему, как только вы появитесь, — повторила она.