угол, с разбитым затылком и локтями, Ирана не отрываясь смотрела на дергающееся в луже крови тело, и губы ее, змеясь в злой усмешке, шептали:
— Это только начало!
Глава 7
Чадящий свет факелов разрывал темноту пустого хольма дрожащими пятнами света. В дальнем конце зала младшей дружины виднелась лишь одинокая фигура сидящего на лавке Ольгерда. За пологом в отгороженном углу еле слышно напевала Ирана, и ее голос будил в голове юноши тревожные образы.
«Что со мной? — Сжав кулаки, Ольгерд вперился взглядом в свои руки. — Злой дух поработил мой разум? Или?.. Или я сам хотел этого? Я защитил то, что принадлежало мне, убил посягнувшего на мою женщину. Что в этом плохого?»
Его внутренний голос ответил с ноткой затаенного страха: «Ты не сражался с Тонгваром, это был не честный поединок. Ты попросту убил его! И там, на льду, ты не шел сражаться с тонграми. Ты шел убивать! Убивать для нее, для Ирглис!»
Взгляд Ольгерда упал на заживший рубец на внутренней стороне левой руки, все больше напоминавший вычерченную древнюю руну.
«Как она и сказала, — его лицо повернулась в сторону скрытой пологом Ираны, — это знак демона, и ты будешь вечно служить ему!»
Вспышка злости ударила в голову, бессознательная слепая волна яростного отторжения прошлась по телу, и Ольгерд вскочил, с грохотом отбрасывая лавку.
— Ольгерд Хендрикс никому не будет служить! — стиснув зубы, юноша буквально прорычал эти слова, и его взгляд прошелся по темным углам, словно желая увидеть белое женское лицо с ледяными глазами и бросить ему вызов.
В занавешенным углу разом затихло пение, но полог не дернулся. Ирана, благоразумно подавив любопытство, решила не лезть под горячую руку. Зато в этот момент бухнула входная дверь, и тихий темный зал вмиг заполнил гомон возбужденных голосов. Два десятка младшей дружины во главе с Фрикки Молотобойцем, ввалившись в дом, остановились на пороге под мрачным взглядом Ольгерда. Задние ряды, еще стоящие на морозе, недовольно напирали, но застывшего Молотобойца спихнуть с места было не просто, и вся ватага сгрудилась у входа, впуская в тепло клубящиеся пары холодного воздуха.
Не привыкший к речам Фрикки, выдохнув, все же решился.
— Оли! Мы все тут решили… — От волнения он запнулся, пытаясь выразить словами то, что так ясно горело в его голове, и, бросив в конце концов эти бесплодные попытки, выпалил: — В общем, Фарлан в главном доме остался разбираться со старшиной, а мы вот… Ты не думай чего, мы все за тебя!
И тут же вся стоящая за ним толпа загомонила вразнобой:
— Мы с тобой, Оли!
— Ну ты им показал!
— Да старики за челядь нас держат! То принеси, это подай!
— А как добычу делить, так наша доля в два раза меньше!
— Если что, Оли, мы все за тебя встанем!
— Пусть знают — мы сила!
— Они здесь за стенами грелись, когда мы тонгров одни громили!
Участь молодых в дружине Рорика, как и в любом Руголандском клане действительно была незавидной. Вся тяжелая работа доставалась им — вместе с насмешками и почти открытым пренебрежением старших. Молодежь всегда шла впереди, как на тропе, так и в бою. В любом сражении ветераны обычно стояли в последней шеренге, и это было правильно — финальная часть битвы самая опасная и непредсказуемая, требуется опыт, верный расчет и выдержка. Так диктовал здравый смысл, того требовала традиция Руголанда, но разве объяснишь это тем молодым парням, что погибли, так и не вкусивши, каково это — самим почувствовать себя старшими.
Та битва с тонграми, когда они бросились на превосходящего врага и погнали его, как стаю бродячих собак, словно вырастила у молодежи крылья. Тогда многие из них, вслед за Ольгердом сбрасывая доспехи и одежду, рубили неприятеля, как неуязвимые древние боги. Такое не забывается, такое очень хочется повторить еще раз. Это сражение на льду посреди белого безмолвия враз поменяло отношение к Ольгерду. Если раньше они смотрели на него как на чужака, да еще с привилегиями племянника конунга, то этот бой изменил все. Обнаженная по пояс фигура, в одиночку прорубающаяся сквозь строй врагов, — образ навсегда засел в памяти каждого из молодых бойцов. Такое не по силам смертному, такое может сотворить только любимец богов, и встать рядом с ним плечом к плечу — значит, приобщиться к его грядущим подвигам и великой славе. Сегодня в главном доме все только подтвердилось. Убить Тонгвара, одного из лучших бойцов, даже не вытащив меч, — это было нечто запредельное! И то, что Ольгерд — один из них, из младшей дружины, придавало событиям совершенно иное значение. Каждому из них в какой-то момент хотелось сделать нечто подобное, ответить на насмешки, на оскорбления, и когда нож полоснул по горлу Тонгвара, они почувствовали сопричастность, торжество и гордость за своего товарища.
Скуластое лицо Фрикки расплылось в радостной улыбке, и широко распахнутые глаза уставились на Ольгерда, мол, ты видел, мы все за тебя! Ты все сделал правильно, ответил старшине за нас за всех, и мы горло перегрызем любому, кто посмеет тебя тронуть!
Он обернулся назад и, возвышаясь над всеми, прокричал:
— Кто вел нас против тонгров?
— Ольгерд! — эхом прогремели ему в ответ два десятка разинутых ртов.
— Кто самый бесстрашный и непобедимый?
— Ольгерд! — еще громче и радостней пронеслось под сводами длинного дома
Никак не ожидавший поддержки, а уж всеобщего обожания — тем более, Ольгерд вдруг растерялся. Эти парни, еще совсем недавно косившиеся на него, как на чужака, теперь готовы были закрыть его собой. Почему? Он не мог ответить себе, но это было и не важно, главное — вот они, все здесь! Ольгерд даже не слышал, что они там орут, — для него гораздо важнее сейчас было то, что он не один, а значит, он не зло, не рука демона, а тот, чьи поступки принимаются сердцем таких же, как он. Лед, сковавший его душу после штурма Куйвасту, дал трещину и начал таять. Впервые за последние дни лицо Ольгерда смягчилось. Ничто ему сейчас не было так нужно, как поддержка и восхищение таких же, как он, парней.
В глазах появилась предательская влажность, и Ольгерд, резко шагнув вперед, обнял Фрикки.
— Спасибо, Фрик! Спасибо, ребята!
— Да чего там, — Фрикки шмыгнул носом. — Да мы ничего…
Ольгерд шел сквозь толпу парней,
