Е. К. Миллер был похищен 22 сентября 1937 года. А уже 29 сентября он вручил своему следователю во время первого допроса во внутренней тюрьме на Большой Лубянке торопливо написанный карандашом лист бумаги и попросил немедленно отправить его жене в Париж.
«Дорогая Тата, крепко тебя целую, не могу тебе написать, где я, но после довольно продолжительного путешествия, закончившегося сегодня утром, хочу написать тебе, что я жив и здоров и физически чувствую себя хорошо. Обращаются со мной очень хорошо, кормят отлично, проездом видел знакомые места. Как и что со мной случилось, что я так неожиданно для самого себя уехал, даже не предупредив тебя о более или менее возможном продолжительном отсутствии, Бог даст, когда-нибудь расскажу, пока же прошу тебя поскольку возможно взять себя в руки, успокоиться, и будем жить надеждой, что наша разлука когда-нибудь кончится. О себе, конечно, ничего писать не могу. Скажу только, что вышел я из Управления около полудня без пальто, так как было тепло и я предполагал через час-полтора вернуться. Здесь, где я нахожусь, хотя погода отличная, но все же уже свежевато; мне дали отличное новое пальто, новую фуфайку, кальсоны и шерстяные носки. Так что и в этом отношении можешь не беспокоиться. Я надеюсь, что смогу указать адрес, по которому можешь дать мне сведения о здоровье своем, детей, внуков. Крепко тебя, мою дорогую, целую и молю Бога, чтобы вся эта эпопея закончилась благополучно. Горячо любящий тебя (подпись)».
В ближайшие дни генерал, помещенный в наиболее строго охраняемую одиночную камеру № 110, вероятно, еще надеялся, что ему удастся дать знать о себе и успокоить близких. Он тогда же пишет письмо (на такой же бумаге и, видимо, тем же карандашом) начальнику канцелярии РОВС генералу Кусонскому:
«Дорогой Павел Алексеевич, сегодня прошла почти неделя, когда я, прощаясь с Вами в начале первого часа дня, передал Вам письмо, прося его прочесть, ежели я часа через полтора-два не вернусь. Было у меня какое-то подсознательное предчувствие, что меня НВС (Н. В. Скоблин) увлекает, м. б., на что-то опасное. Но, конечно, ничего подобного происшедшему я не ожидал и в мыслях не имел. Писать Вам о том, что и как произошло тогда во вторник, как и где я нахожусь сейчас, я, конечно, не могу, ибо такого содержания письмо несомненно не было бы Вам послано. Совершенно я не знаю, что и как произошло в Париже после того, как я «выбыл из строя». Хочу же написать Вам только по вопросам частного и личного характера, касающимся других лиц, совершенно не причастных ни к какой политике…»
Текст заканчивается словами: «Будущее в руке Божией. Может быть, когда-нибудь и увидимся еще. Искренне Ваш ген. Миллер».
Не стану приводить все письмо целиком, это заняло бы слишком много места. В нем — только сведения о незаконченных делах благотворительности РОВС. Е. К. Миллер тревожится, «чтобы не забылось, не затерялось». Вот несколько абзацев из деловой части письма председателя РОВС начальнику своей канцелярии:
«Вл. Ник. Лабзин живет (далее следует адрес по-французски). Я обещал для его внука доплачивать ежемесячно из стипендиальных денег по 150 фр. к тем 350, которые он сам обещал платить. В среднем ящике моего письменного стола дома Вы найдете конверт с подписью Стипендиальные дела, и в нем 300 фр.».
«…Я обещал 300 (или 350, не помню — должно быть, записано в отделе о стипендиальных делах в коричневой тетради) г-же Родионовой за ее сына. Ее благодарственное письмо я получил за несколько дней до моего выбытия из строя, и думаю, Вы его найдете либо в толстой желтой папке, либо в папке Сергиевского».
«…Затем я еще кому-то обещал франков 200 в месяц, кажется, ротмистру Андерсену — запись должна быть в коричнево-красной тетради в рубрике «Стипендиальные деньги». Вот что касается твердо обещанных стипендий по корпусу».
«…Затем ко мне числа 14 или 15 обратился с личной просьбой — чина не помню, фамилия вроде Шпилевский, за двух кадет, своего сына и другого родственника, указывая на боевые заслуги в Великую войну отца последнего. Так как у меня денег уже не было, то я ему сказал подать мне письменное мотивированное прошение, с которым я мог бы обратиться к кому-либо из имущих русских. Я имел в виду графа Пав. Коцебу, недавно женившегося на какой-то германской принцессе; его брат, бывший улан Ее Величества, скромно живет в Париже, личным трудом зарабатывает себе на хлеб насущный. Адрес гр. Коцебу мне приискал полковник Скуратов, и у него всегда можете его спросить.
Бумагу Шпилевского я получил только в понедельник 20-го или вторник 21-го, и потому гр. Коцебу написать не успел. Сделайте это за меня и от моего имени. За двоих придется приплачивать в месяц франков 600–650. Другой богач, на которого мне указали около месяца тому назад и который довольно щедро готов помогать неимущим русским, это некто Чихачев. Он был произведен в конце войны в Кавалергардский полк, но в полк не явился (почему — не знаю) и в полковом объединении Кавалергардов не состоит. Вследствие какого-то изобретения и участия в каких-то делах он стая очень богатым человеком, имеет какую-то контору в Лондоне. Его адрес у меня был… не помню. Но думаю, что если совершенно доверительно от моего имени обратитесь к моему двоюродному племяннику Георгию Романовичу Миллеру, служащему в ресторане Корнилова, то он для меня не откажет Вам сказать точный адрес. Может быть, Коцебу не согласится дать всей нужной суммы, тогда бы хорошо было поделить деньги, нужные для обоих мальчиков, за которых просит Шпилевский, между Чихачевым и Коцебу.
Теперь еще серьезный вопрос о плате за помещение Корпуса, 1 октября нужно платить 5000 франков нотариусу… Вероятно, он уже заявлялся к Вам. Деньги эти имеются (далее следует указание, в каких папках и конвертах лежат те или иные денежные документы или наличность). Таким образом, этот платеж можно считать обеспеченным с избытком. Избыток в размере 1000 франков предназначался мною для уплаты по личному моему векселю, срочному 15 октября и выданному адвокату, ведущему дело Вонсяцкого против нас. На всякий случай переписка его со мной, кажется, тоже находится в папке (желтой) Корпуса-Лицея. Когда он выиграл процесс о выселении Корпуса-Лицея излома, принадлежащего Вонсяцкому, то по окончании всяких сроков и апелляций я заключил мировую о выезде в половине июля, что мы и исполнили, и выплате ему 3500 фр. в разные сроки: 2500 фр. ему уже выплачены, а векселя мои, обусловившие платежи, мне последовательно были возвращены. Остался один вексель на 100 фр. сроком 15 октября.
Я бы ничего не имел против — по поговорке «нет худа без добра» — хотя бы в этом случае использовать мою невольную безвестную отлучку, чтобы этому «обер-фашисту» причинить маленькую неприятность за все зло, которое он причинил Корпусу-Лицею. Пусть ждет получения денег до моего возвращения или ищет меня по Божиему Свету. Ввиду моей вынужденной отлучки никто не обязан ему платить за меня по моему векселю, а к тому времени на моих счетах в банках, вероятно, не останется и ста франков. Квартиры же у меня нет. Пусть это станет маленькой улыбкой судьбы среди той грозы, которая разразилась надо мною».
Из этих первых писем видно, что Е. К. Миллер продолжает жить интересами своей семьи, живо интересуется делами РОВС, заботится, чтобы его отсутствие не сказалось бы отрицательно на деятельности организации. Он еще надеется завязать хоть какую-то связь с внешним миром. Но больше всего его заботит состояние здоровья жены, которой он не может сообщить о том, что жив и здоров.
Известно, что 4 ноября 1937 года, видимо убедившись в том, что его первое письмо к жене так и не отправлено, он пишет начальнику тюрьмы заявление с просьбой хотя бы кратко известить жену, что он жив, и тем успокоить ее. Просьба эта, разумеется, была напрасной.
В те же самые дни другой исчезнувший из Парижа генерал — Скоблин тоже обращается с письмом, и тоже к человеку, в чьих руках находится. Просьба та же — помочь его жене. Неизвестно, где это письмо было написано, но можно предположить, что Скоблин, уехав с помощью своих хозяев из Парижа, жил где-нибудь под Москвой, подобно Сергею Яковлевичу Эфрону, мужу Марины Ивановны Цветаевой, также бежавшему из Франции после похищения генерала Миллера. Оказалось, что и он сотрудничал с НКВД и каким-то образом был связан с делом председателя РОВС. Если Эфрона поселили под Москвой (это хорошо известно), то почему не могли сделать так и со Скоблиным? Однако «режим» у последнего был, несомненно, гораздо строже.
Вот письмо Скоблина, адресованное его начальнику в НКВД.
«11. ХІ.37. Дорогой товарищ Стах! Пользуясь случаем, посылаю Вам письмо и прошу принять, хотя и запоздалое, но самое сердечное поздравление с юбилейным праздником 20-летия нашего Советского Союза. Сердце мое сейчас наполнено особенной гордостью, ибо в настоящий момент я весь, в целом, принадлежу Советскому Союзу и нет у меня той раздвоенности, которая была до 22 сентября искусственно создана. Сейчас я имею полную свободу говорить всем о моем Великом Вожде Товарище Сталине и о моей Родине — Советском Союзе. Недавно мне здесь пришлось пересматривать старые журналы и познакомиться с № 1 журнала «Большевик» этого года. С большим интересом прочитал его весь, а статья «Большевики на Северном полюсе» произвела на меня большое впечатление. В конце этой статьи приводятся слова Героя Советского Союза Водопьянова, когда ему перед полетом на полюс задали вопрос: «Как ты полетишь на полюс и как ты там будешь садиться? А вдруг сломаешь — пешком-то далеко идти?» — «Если поломаю, — сказал Водопьянов, — пешком не пойду, потому что у меня за спиной сила, мощь: Товарищ
