кукхулунца и передал его предложение лугалю, кровопролития можно было бы избежать, хоть иного пути, чтоб оправдаться перед государем – не было. От этого на душе стало еще муторней. Отогнав мрачные мысли, он начал тешить себя надеждой о скором возвращении. Как знать, может колдун говорил правду и дочь его и вправду поправится.
Пока другие кингали, вместе со всеми пили и веселились, проводя ночь в объятиях женщин похоти, Далла-Дин воспитанный в строгой стыдливости, и не одобрявший подобные увеселения, не преминул воспользоваться случаем, направившись в вежу лушара пока тот был один. Военачальник, сам пригласил его выпить с ним, в искупление своей недавней резкости. А что может быть лучше для будущего продвижения по службе, как не сближение с большим человеком, особенно если он твой сагду? Он старался вникать во все, что говорил Шешу, но от трепетного волнения и гордости от того, что сагду доверился именно ему, слова, сказанные лушаром, будто пролетали мимо ушей. Военачальник рассказывал что-то о своей жизни, а в его голове мелькали мысли о том, как встретят его в родном городе, как будет гордиться мать, а отец со слезами на глазах попросит прощения за то, что не верил в выбранный им путь, настаивая на том, чтобы он продолжил дело предков. От размышлений, его пробудил возглас собеседника. Вздрогнув от неожиданности, юноша обеспокоился, что оскорбил сагду своим невниманием. Но подняв глаза, он увидел что лушар, ухватившись за живот, лежит, скорчившись на тростниковой подстилке. Не теряя времени, Далла-Дин крикнул прислуге звать лекарей, сам же присев подле предводителя, взял его за руку, чтоб поддержать.
Старый абгал, внимательно осмотрев и расспросив больного, прощупал несколько раз, и словно прислушиваясь к чему-то, помрачнев в лице, отдал какие-то распоряжения подручным, вытаскивая из кошеля свои чародейские сосуды со снадобьем. В нетерпении, забыв об уважении к мудрости лет, кингаль громко, почти крича, спросил:
– Говори старик! Что с ним?! Болезнь?! Отравление?! Ну же, не молчи!
– Это отравление. Но отчего, придется еще выяснять. Надо выяснить, что он ел, пил, чего касался, чтобы сказать что-то определенно. – Отпаивая больного зельем, нехотя ответил старик, пренебрежительно взглянув на юношу исподлобья, как на выскочку и деревенского невежу.
– Я сейчас же, велю доспросить всех слуг и рабов, и найти и наказать виновных – сказал, только что подоспевший старшина колесничих.
– Пока говорить рано, отравил ли его кто-то намеренно, – ответил абгал колесничему, принимая его как законного заместителя. – Я дал зелье, которое вызовет рвоту и очистит желудок, другое снадобье поможет восстановить силы для борьбы с недугом и принесет некоторое облегчение. Но для настоящего излечения необходимо установить точно – чем он отравился. Не мне кого-либо обвинять, но выяснить, как он отравился необходимо. Расспросите не только прислугу, но и приближенных. – Посоветовал лекарь, намекая на Далла-Дина, как на только что распивавшего с военачальником.
Сам Шешу не мог говорить и рассудительно действовать, ибо отравление затуманило его сознание и, находясь в полусне, он был не в состоянии сейчас, не только руководить своими действиями, но и самим собой. Уходя время от времени в забытье, лушар возвращался пробуждаемый старым лекарем, опаивающим его снадобьем. В видениях он видел, то старого своего соратника Хумбабу, так нелепо умершего, то к нему в шатер всем скопом, врывались полегшие когда-то очень давно товарищи по оружию. Полегшие, но не сложившие оружия перед врагами, и не перешедшие в отличие от него на сторону победителей, предпочтя жизни на коленях, встретить смерть стоя. Порой, они сменялись светлыми явлениями из детства, или из счастливого прошлого, когда его девочка, его маленькая мышка была весела и здорова, а жена еще любила его и не обвиняла в болезни дочери. Но все эти видения завершались ужасом: после каждого видения представлялось спокойное лицо варварского кудесника, который немым укором, участливым, почти ласковым взором, доводил его до исступления, и тут, же превращался в большую черную птицу, распростершую над ним свои крылья, и полководец с криком просыпался и вскакивал, пугая сидящих подле него.
***
Подходя к головному шатру, временно занимаемому старшим колесничим, Далла-Дин к своему удивлению, заметил у входа стоящих на страже воинов, но зная о вельможном честолюбии, не придал этому значения, лишь на требование сдать оружие, возмутился, что взявший на себя обязанность лугаля, позволяет себе перейти границы дозволенного. Войдя внутрь, он думал прежде, высказать, свое недовольство, но встретил холодный прием от человека, который еще сегодня называл себя его другом.
Не поприветствовав и не предложив даже присесть, уперев кулаки в стол, кингаль колесничих спросил:
– Когда и за сколько, ты продал свою честь и Ки-Саи безбожным пурусхцам? – Спросил прямо, не выясняя, правда ли это, не сомневаясь в брошенных обвинениях.
На слова родовитого отпрыска, молодой кингаль от неожиданности в оцепенении не знал что сказать. Придя в себя, вспыхнув от негодования, потянулся за клинком, но, не успев даже дотронуться до рукояти, был перехвачен за руки крепкими воинами, стоявшими позади. Подойдя, колесничий глядя со злобой, сквозь зубы прошипел:
– Ну что, не хочешь сознаться добровольно? Гляди же, у нас найдутся средства способные разговорить даже мертвого.
– Да скажи хоть, в чем меня обвиняют?! – Примирительно спросил Далла-Дин, стараясь увещеванием, достучаться до разума потерявшего голову и зарвавшегося случайной властью колесничего, но тут же, почувствовал толчок в спину и удар отозвавшийся гулом в голове и туманом в глазах.
2. Плата.
Палящее полуденное солнце больно обжигало незащищенную плоть, и мухи обрадованные неподвижностью жертвы, облюбовав самые лакомые для себя места, присосавшись, делали свои дела. Смешиваясь с грязью и потом, кровь медленно стекала по истерзанному телу, капая на пыльную землю, пересохшую от зноя. Вздрогнув, человек тяжело застонал, еще хватаясь за остатки жизни. Пытаясь поднять опухшие и отяжелевшие веки и разлепляя ссохшиеся губы, он тщетно открыл рот для оклика, но кроме болезненного хрипа, не смог издать ни звука. Услышав приближающиеся шаги, он притих, прислушиваясь и стараясь определить, что они ему несут: очередную боль или освобождение. Узнав своего мучителя, мученик, со страхом зажавшись, втянул носом воздух, приготовившись претерпевать страдания от дальнейших пыток. Мученик готов был сейчас сознаться в чем угодно, но даже не знал, что именно нужно от него его мучителям. Между тем, тот, кто его истязал, снова и снова задавал ему один и тот же вопрос. А на все его ответы, лишь все больше бесновался и бил еще ожесточеннее. Он сознался уже, что сношался с пурусхцами (которых ни разу даже не видел), получая от них плату за предательство,
