Читаем без скачивания Зонтик на этот день - Вильгельм Генацино

– Ну надо лее, то по сто лет не видимся, а то встречаемся чуть не каждые пять минут! – радостно говорит Сюзанна и втискивается между мною и продавщицей.

– Н-да, ни в чем мы меры не знаем, – говорю я и протягиваю ей шампанское.

– Куда двигаешься? – спрашивает Сюзанна.

– Я не двигаюсь, я стою и думаю, что делать: пойти как человек обедать или остаться тут и подзаправиться как следует на халяву.

– Похоже, не ты один, кто решает эту проблему века.

– Tы тоже?

– Нет, – говорит Сюзанна, – я иду в «Нудельхольц». Пошли со мной?

– Это что, кафе?

– Да, очень милое и совсем недорогое.

Я возвращаю свое шампанское продавщице и ухожу вместе с Сюзанной.

– У меня там свой столик, они его для меня держат, потому что я два-три раза в неделю обязательно у них обедаю.

Мне удается незаметно просунуть руку в свою матерчатую сумку и утолкать на самое дно контрольные башмаки, потому что мне совершенно не хочется говорить о своей работе, во всяком случае сейчас. Сюзанна сегодня в облегающей блузке и элегантной серой юбке с черными пуговичками сбоку. За последние годы Сюзанна как-то раздалась в груди, а между передними зубами образовались щели. Бодрым, энергичным шагом она устремилась вперед, понося на ходу своих коллег:

– Ты себе не представляешь, какие зануды и придурки эти адвокаты!

Я обратил внимание на молодую парочку с коляской. Они сидят на корточках рядом с коляской и поедают сосиску, пустив ее по кругу. Краем глаза я вижу, как у Сюзанны во рту движется язык: слева направо и обратно – справа налево. Сюзанна никогда не смыкает губ полностью, даже если молчит. Гневные тирады придают ее лицу какую-то оформленность и жесткость. «Нудельхольц» оказался маленьким и довольно тесным кафе. Вытянутое длинной кишкой, оно вмещало в себя десятка два столиков, из которых добрая половина сейчас была занята. Мы садимся поближе к окошку, и я углубляюсь в меню. Сюзанна все еще продолжает поносить своих адвокатов. Я наблюдаю за пожилым мужчиной, сидящим за соседним столиком. У него упала картофелина, и теперь он пытается закатить ее ногой под стол. Интересно, сменит ли Сюзанна пластинку, если обратить ее внимание на пожилого мужчину? Вместо этого Сюзанна сама вдруг говорит мне:

– Если ты уже выбрал, закрой меню, чтобы дать понять официанту, что он уже может к нам подойти.

Я послушно закрываю меню. Взгляд мой по-прежнему прикован к картофелине. Уже через минуту Сюзанна извиняется:

– Прости меня за эти наставления. Просто сегодня на мою бедную голову свалилось слишком много гадостей.

– Да ладно, – небрежно говорю я.

Сюзанна пьет воду и смотрит на прохожих за окном.

– Несчастье основной массы, – говорит она (прямо так и сказала: несчастье основной массы, что меня очень удивило), – состоит в том, что этим бедным людям за всю жизнь не попадается ни одного сколько-нибудь значительного человека.

Я согласно киваю и тоже прикладываюсь к своему бокалу с водой.

– Ведь все эти Венцели, Шротхоффы, Зайдели (Венцель – один из ее коллег), – говорит Сюзанна, – они общаются только с такими же Венцелями, Шротхоффами и Зайделями, и в результате мы имеем апофеоз посредственности.

Я демонстрирую полную солидарность с этим суждением.

Сюзанна заказывает пасту, я удовлетворяюсь более дешевым ризотто.

– При этом я сама совершенно не защищена от посредственности, – говорит Сюзанна, – хотя я изо всех сил стараюсь держаться подальше от всей этой пошлости. Иногда вечерами сижу на кровати и чуть не плачу оттого, что мне никогда уже больше не работать в театре. У меня есть подруга Криста, так у нее то же самое. Чего только она не хотела сделать в жизни! Хотела пойти учиться, заниматься философией, ездить по свету. И что теперь? Теперь она сидит в своей квартире на берегу какого-то вонючего озера и читает телевизионную программу. А посмотри на Мартину! Она тратит все деньги на шмотки и косметику, привязалась к какому-то молодому мужику, которому она и даром не нужна не то что как женщина, а даже как кухарка. А Химмельсбах?! Ты ведь его, кажется, знаешь?

Я согласно киваю.

– Химмельсбах – это вообще тихий ужас! – продолжает Сюзанна, все больше расходясь. – Каким он мне казался необыкновенным! Еще бы, фотограф, работает в Париже, хочет публиковаться в европейских журналах! И где он теперь?

– Я тут его видел мельком, – говорю я, – кажется, дела у него так себе.

– Кошмар! – восклицает Сюзанна. – Вокруг меня тоже одна сплошная посредственность.

Я уже чувствую, что еще минута – и Сюзанна примется за меня, скажет, что и ты, мол, дружок, ничего собою не представляешь. Но вместо этого она переходит на каких-то неведомых мне германисток, которые работают у нее в конторе секретаршами.

– Tbl бы послушал их разговоры! Такое впечатление, что они уже родились на свет секретаршами.

Я бы с удовольствием сделал Сюзанне какой-нибудь комплимент, но боюсь, что она воспримет это как попытку утешить ее. Сюзанна вздыхает и смотрит на свои бусы из тускловатого искусственного жемчуга.

– Хорошо, что мне сегодня еще надо работать, а то бы я сейчас напилась.

– В смысле? – осторожно спрашиваю я.

– Мне хочется напиться, потому что все надоело до чертиков.

– А как ты себе представляешь в реальности, – спрашиваю я, – единение масс с примечательными личностями? Каким образом ты думаешь все это обустроить – чтобы массы регулярно общались с личностями?

Сюзанна смотрит на меня.

– Ты что, хочешь поселить в каждый дом по одному выдающемуся гражданину или выдающейся гражданке и чтобы у них были свои часы приема, ежедневно с десяти до часу, кроме четверга? Или лучше запускать раз в неделю выдающихся граждан в районные управы, чтобы они проводили разъяснительную работу среди населения относительно того, что такое выдающаяся личность и как приобщиться к избранным?

Сюзанна смеется.

– Ты не хочешь всерьез отнестись к моим словам, – говорит она.

– Почему не хочу? Я как раз очень серьезно отношусь к твоим словам и пытаюсь найти способ, каким образом произвести смычку между выдающимися личностями и массами, ведь в этом все дело, ты сама только что сказала.

– Я говорила, но совершенно в другом смысле. То, что предлагаешь ты, нереально.

– Почему нереально, очень даже реально.

– Ну ладно, бог с ним, – говорит Сюзанна с нарочитой небрежностью. – Что-то я расслабилась, позволила себе немножко помечтать вслух. Хорошо, что у меня по крайней мере есть ты, которому я могу рассказать свои фантастические бредни!

Сюзанна смеется. Мы поднимаем бокалы и чокаемся. Я рад, что обстановка несколько разрядилась, а то все было как-то слишком серьезно. Хотя лично мое положение в ситуации с Сюзанной стало даже более серьезным, чем прежде. Ее фраза о том, что она может со мной по крайней мере делиться своими фантастическими бреднями или своими бредовыми фантазиями, как угодно, эта фраза, как до меня сейчас дошло, содержит в себе явный намек на то, что она все-таки не причисляет меня к посредственностям. Мы расплачиваемся и уходим. Я провожаю ее до конторы.

– Ты понял, – спрашивает Сюзанна на улице, – ты понял, что ты единственный человек, с которым я могу говорить о своих глупостях?

Сюзанна останавливается и выразительно смотрит на меня, явно пережимая. Я согласно киваю. К подобным сценам мне придется привыкать, если я надумаю все-таки завести с ней роман. Хотя, как я понимаю, меня по-прежнему не очень-то тянет к женщинам. Или нет, всё по-другому, я просто не могу как следует описать свою ситуацию. Разумеется, мне хочется иметь женщину, просто в мои сорок шесть я чувствую себя слишком старым или, точнее, слишком закрытым для того, чтобы взять на себя роль мужчины, мечтающего походить еще в любовниках. Я не в состоянии произносить текст, который должен произносить такой мужчина, я не в состоянии вести себя так, как подобает такому мужчине. Мое сближение с Сюзанной произошло совершенно случайно. Но даже этой случайной близости хватило на то, чтобы понять, о чем мечтает Сюзанна. Она мечтает о работящем, преуспевающем, интересном мужчине. Случайно оказавшийся рядом мужчина (я) проводит с ней некоторое время и понимает, что этот желанный / вожделенный / придуманный ею мужчина никогда не появится в ее жизни. Только поэтому у оставшейся от разбора Сюзанны нет другого выхода, как заключить союз со случайно подвернувшимся мужчиной, то есть со мной. Отягчающим обстоятельством сложившейся ситуации является то, что Сюзанна, на самом деле, для меня слишком хороша. Если женщина действительно хороша собой, мне трудно отделаться от мысли, что я для такой красотки совершенно не подхожу. Если же мне попадаются не очень привлекательные женщины и не очень умные, тогда я думаю про себя, что они такие же, как я, и потому не слишком удивятся, коли я примусь за ними ухаживать. Несмотря на все это, я веду себя как мужчина, который следит за тем, чтобы Сюзанна не натыкалась на прохожих, идущих ей навстречу. Сюзанна рассказывает о том, что сегодня ей еще нужно подготовить документы по делу, которое ведет ее контора и которое завтра рано утром будет слушаться в областном суде. В ее голосе звучит некоторое пренебрежение. Солнце светит нам теперь прямо в глаза. Сюзанна достает из сумки темные очки и надевает их. Слушая ее горестные речи, я очень сочувствую ей. Она действительно выглядит сейчас как актриса, которая избегает напоминаний о своих былых успехах. Я стараюсь не думать о том, что на самом деле Сюзанна за всю жизнь один-единственный раз получила приглашение работать в театре, да и то не в настоящем. Когда ей было двадцать четыре года, у нее был друг, такой же молодой, как она. Он был человеком без определенного рода занятий, но она считала его восходящей театральной звездой. На деньги, доставшиеся ему по наследству (его отец был зубным врачом), он устроил камерный театр и позвал Сюзанну там выступать. Ее возлюбленный был таким же дилетантом, как она сама. Эти двое любителей нашли друг друга и принялись играть в профессионалов, совершенно игнорируя реальность. 1Ъда через два, однако, реальность заявила о себе. Деньги кончились, зрителей набиралось мало, и театр пришлось закрыть. Конец театра стал концом Сюзанниной артистической карьеры. Хотя в настоящий момент все выглядит так, будто это было давно и неправда. Сюзанна быстрым шагом продвигается вперед, пылая скорбною печалью, и кажется, будто эта ее скорбь в любой момент может потребовать от нее, чтобы вся история началась сначала.