Читаем без скачивания Зонтик на этот день - Вильгельм Генацино

– Хорошо, что мне сегодня еще надо работать, а то бы я сейчас напилась.

– В смысле? – осторожно спрашиваю я.

– Мне хочется напиться, потому что все надоело до чертиков.

– А как ты себе представляешь в реальности, – спрашиваю я, – единение масс с примечательными личностями? Каким образом ты думаешь все это обустроить – чтобы массы регулярно общались с личностями?

Сюзанна смотрит на меня.

– Ты что, хочешь поселить в каждый дом по одному выдающемуся гражданину или выдающейся гражданке и чтобы у них были свои часы приема, ежедневно с десяти до часу, кроме четверга? Или лучше запускать раз в неделю выдающихся граждан в районные управы, чтобы они проводили разъяснительную работу среди населения относительно того, что такое выдающаяся личность и как приобщиться к избранным?

Сюзанна смеется.

– Ты не хочешь всерьез отнестись к моим словам, – говорит она.

– Почему не хочу? Я как раз очень серьезно отношусь к твоим словам и пытаюсь найти способ, каким образом произвести смычку между выдающимися личностями и массами, ведь в этом все дело, ты сама только что сказала.

– Я говорила, но совершенно в другом смысле. То, что предлагаешь ты, нереально.

– Почему нереально, очень даже реально.

– Ну ладно, бог с ним, – говорит Сюзанна с нарочитой небрежностью. – Что-то я расслабилась, позволила себе немножко помечтать вслух. Хорошо, что у меня по крайней мере есть ты, которому я могу рассказать свои фантастические бредни!

Сюзанна смеется. Мы поднимаем бокалы и чокаемся. Я рад, что обстановка несколько разрядилась, а то все было как-то слишком серьезно. Хотя лично мое положение в ситуации с Сюзанной стало даже более серьезным, чем прежде. Ее фраза о том, что она может со мной по крайней мере делиться своими фантастическими бреднями или своими бредовыми фантазиями, как угодно, эта фраза, как до меня сейчас дошло, содержит в себе явный намек на то, что она все-таки не причисляет меня к посредственностям. Мы расплачиваемся и уходим. Я провожаю ее до конторы.

– Ты понял, – спрашивает Сюзанна на улице, – ты понял, что ты единственный человек, с которым я могу говорить о своих глупостях?

Сюзанна останавливается и выразительно смотрит на меня, явно пережимая. Я согласно киваю. К подобным сценам мне придется привыкать, если я надумаю все-таки завести с ней роман. Хотя, как я понимаю, меня по-прежнему не очень-то тянет к женщинам. Или нет, всё по-другому, я просто не могу как следует описать свою ситуацию. Разумеется, мне хочется иметь женщину, просто в мои сорок шесть я чувствую себя слишком старым или, точнее, слишком закрытым для того, чтобы взять на себя роль мужчины, мечтающего походить еще в любовниках. Я не в состоянии произносить текст, который должен произносить такой мужчина, я не в состоянии вести себя так, как подобает такому мужчине. Мое сближение с Сюзанной произошло совершенно случайно. Но даже этой случайной близости хватило на то, чтобы понять, о чем мечтает Сюзанна. Она мечтает о работящем, преуспевающем, интересном мужчине. Случайно оказавшийся рядом мужчина (я) проводит с ней некоторое время и понимает, что этот желанный / вожделенный / придуманный ею мужчина никогда не появится в ее жизни. Только поэтому у оставшейся от разбора Сюзанны нет другого выхода, как заключить союз со случайно подвернувшимся мужчиной, то есть со мной. Отягчающим обстоятельством сложившейся ситуации является то, что Сюзанна, на самом деле, для меня слишком хороша. Если женщина действительно хороша собой, мне трудно отделаться от мысли, что я для такой красотки совершенно не подхожу. Если же мне попадаются не очень привлекательные женщины и не очень умные, тогда я думаю про себя, что они такие же, как я, и потому не слишком удивятся, коли я примусь за ними ухаживать. Несмотря на все это, я веду себя как мужчина, который следит за тем, чтобы Сюзанна не натыкалась на прохожих, идущих ей навстречу. Сюзанна рассказывает о том, что сегодня ей еще нужно подготовить документы по делу, которое ведет ее контора и которое завтра рано утром будет слушаться в областном суде. В ее голосе звучит некоторое пренебрежение. Солнце светит нам теперь прямо в глаза. Сюзанна достает из сумки темные очки и надевает их. Слушая ее горестные речи, я очень сочувствую ей. Она действительно выглядит сейчас как актриса, которая избегает напоминаний о своих былых успехах. Я стараюсь не думать о том, что на самом деле Сюзанна за всю жизнь один-единственный раз получила приглашение работать в театре, да и то не в настоящем. Когда ей было двадцать четыре года, у нее был друг, такой же молодой, как она. Он был человеком без определенного рода занятий, но она считала его восходящей театральной звездой. На деньги, доставшиеся ему по наследству (его отец был зубным врачом), он устроил камерный театр и позвал Сюзанну там выступать. Ее возлюбленный был таким же дилетантом, как она сама. Эти двое любителей нашли друг друга и принялись играть в профессионалов, совершенно игнорируя реальность. 1Ъда через два, однако, реальность заявила о себе. Деньги кончились, зрителей набиралось мало, и театр пришлось закрыть. Конец театра стал концом Сюзанниной артистической карьеры. Хотя в настоящий момент все выглядит так, будто это было давно и неправда. Сюзанна быстрым шагом продвигается вперед, пылая скорбною печалью, и кажется, будто эта ее скорбь в любой момент может потребовать от нее, чтобы вся история началась сначала.

– Ну что же, мне пора, – говорит Сюзанна, дойдя до конторы, – пора возвращаться в реальность! – Она смеется, поворачивается – и вот ее уже нет.

Я иду дальше, в сторону рынка. Около рынка, в самом начале Рейнштрасе, есть место, где торгуют всякой живностью. Там-то я, пожалуй, и сяду на скамеечку, чтобы подумать, как мне быть и что делать. Вполне вероятно, Сюзанна и сама толком не знает, куда меня отнести – к посредственностям или, наоборот, к выдающимся личностям. Не доходя до Реинштрасе, я вижу Шойермана, который идет мне навстречу. Он замедляет шаг, явно решив поговорить со мною, но мне удается сделать вид, что я его не замечаю. Года двадцать два тому назад Шойерман дал мне один-единственный урок игры на фортепьяно. Уроков, наверное, могло быть и больше, но мне было так стыдно перед собой за тот первый урок, что я тут же отменил эту музыку. Шойерман, очевидно, хотел мне сказать то, чего не сказал тогда: дескать, не надо предъявлять к себе таких высоких требований, он, мол, готов в любой момент возобновить со мной занятия. Со стороны Рейнштрасе тянет лаком для волос, бензином, жареными сосисками, прогорклым маслом, чадом и куриным пометом. Сквозь шум машин я отчетливо слышу писк цыплят, мужественно ожидающих своей участи в низких клетках, стоящих прямо на земле. Я выбираю скамейку поближе к гусям и курам. Во всей округе ни одной человеческой души, способной отогнать от меня противные мысли о том, достаточно ли во мне значительности, чтобы соответствовать высоким требованиям Сюзанны. Хотя ответить на этот вопрос нетрудно: по уровню образованности меня можно было бы отнести к важным личностям, а по положению скорее к неважным. По-настоящему примечательными личностями можно считать только тех, кто сумел совместить в жизни свои индивидуальные знания и свое положение. Асоциальные типы, вроде меня, у которых нет ничего кроме образования, представляют собою не что иное, как нищих новой формации, которым никто не может сказать, куда им бежать и где им укрыться. Чтобы хоть как-то отвлечься от моих дурацких умозаключений, я сосредоточиваю свое внимание на пожилой даме в инвалидной коляске, которая припарковывает свою коляску под навесом и принимается поедать сосиску. Я сам не могу взять в толк, с чего это я, после стольких лет, вдруг озадачился вопросом, стоит ли мне познакомиться с Сюзанной поближе или нет; и вот ведь что странно: поводом к этим размышлениям стала всего-навсего случайная встреча на улице в Сюзаннин обед. Я знаком с Сюзанниной грудью, так сказать, с детства, но с тех пор давно уже не видел ее и не прикасался к ней, что, в сущности, лишает меня права утверждать, что я с ней якобы знаком. Какая, однако, несусветная чушь лезет мне в голову! Знаком я с какой-то там грудью или незнаком – тоже мне проблема! В этом дурацком состоянии духа у меня пропадает всякое желание считать и далее эту жизнь достойной того, чтобы продолжать ее. Съесть, что ли, тоже сосиску? Есть совершенно не хочется, но, может быть, если я отвлекусь на сосиску, мне придет в голову какое-нибудь подходящее слово для обозначения глобальной странности этой жизни. Я не единственный, кто, воспользовавшись затишьем, наступившим в собственной жизни, решил отдаться созерцанию домашней живности. По перекошенным физиономиям стоящих здесь мужчин и женщин видно, что они никогда в жизни не купят себе курицы. Молча застыли они возле клеток в надежде на то, что их посетит какая-нибудь просветляющая мысль. Ко мне присоединились две пожилые дамы; полминуты назад они уселись на мою скамейку и теперь обсуждают цветы на балконе и как их лучше удобрять.