Еще как поверила бы! Я решила, что брать их с собой в путешествия нельзя никак, и поклялась больше глаз с них не спускать. И за этим занятием, ответами на письма и созерцанием происшествий в Долине миновало лето.
Писем я получала больше обычного. «Ожидание за кулисами», опубликованное совсем недавно, побудило многих читателей написать мне, что они нашли в этой книге чувства, которые испытывали сами после утраты кого-то близкого или старого четвероногого друга. И она помогла им, писали они, а затем многие рассказывали о загадочных происшествиях, которые наталкивали их на мысль, что те, кого они потеряли, живут и после физической смерти, ожидая их где-то.
Случай, который произвел на меня самое большое впечатление, произошел, когда я разговаривала с одной женщиной на собрании в Лондоне, очень практичной, чуждой всяких фантазий юристкой, для развлечения разводившей сиамских кошек. Она тоже сказала, как ей понравилось «Ожидание за кулисами», а я сказала, что уж она-то, казалось мне, сочтет, что я немножко рехнулась.
— Но все так и было, — заверила я ее. — Мой муж правда видел призрак Соломона.
А она заверила меня, что нисколько в этом не сомневается, и сказала это, глядя мне прямо в глаза. По ее убеждению, и люди и животные продолжают жить и после смерти. Когда какая-то из ее кошек умирает или ее приходится усыпить, духовная сущность, несомненно, остается в доме еще несколько дней. Она всякий раз это чувствовала. Было только одно исключение — сиам, чей первый владелец умер. Кот прожил у нее много лет, а когда его пришлось усыпить из-за неизлечимой болезни, он пробыл с ней только около часа.
— Но почему? — спросила я. — Как вы это объясняете?
— После всего, чем он был мне обязан! — произнесла она с притворным негодованием. — Сразу умчался к своему первому хозяину, естественно.
Но когда Сесс умер через год после Шебалу, ничего похожего не случилось. У меня не возникло ощущения, что он оставался со мной. Нет, я знала, что один из самых моих близких друзей, последнее живое существо, которое я растила вместе с Чарльзом, исчезло и мы с Шани остались одни.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Сессу было всего восемь лет, когда он умер от нераспознанной опухоли желудка. Тогдашний мой ветеринар не сумел определить причину его недомогания и направил его в клинику Бристольского ветеринарного института в Лэнгфорде неподалеку от моего дома. Один из их отделов занимался специально кошками, и там поставили диагноз инфекции прямой кишки, но это только затуманило картину, а когда истинная причина была установлена, положение оказалось безнадежным и оставалось только усыпить его.
Я даже не думала, что после смерти Чарльза что-то способно так меня потрясти. В конце концов, чувствуя себя совсем раздавленной, я отправилась к моему врачу. И она, хорошо меня зная, отодвинула бланки рецептов со словами:
— Вам требуется новый сиамский котенок. И безотлагательно.
Я поехала прямо домой и тут же позвонила Полине Фэрбер.
И вновь у Полины не оказалось собственных котят, но ее Барди, сводный брат Сесса, недавно спарился с кошкой ее знакомых, и котята как раз готовы к продаже. Я поехала с Полиной посмотреть их.
Когда нас проводили в гостиную, там, как всегда бывает в домах тех, кто разводит сиамов, кишмя кишели котята. Взлетали на занавески, перепрыгивали через ручки кресел, падали, точно перезревшие сливы, с абажуров настольных ламп и мчались вопящими мохнатыми отрядами по полу. Изящная блюпойнт прогуливалась среди кутерьмы и призывала их к порядку, но, как я догадывалась, на самом деле поощряла их. У одной стены стоял выстланный мелкоячеистой металлической сеткой большой детский манеж, накрытый такой же сеткой. На доске, положенной поперек сетки, сидел в клетке серый африканский попугай, наклонив голову, следил за котятами и повторял: «Давай же! Давай! Давай!»
Он помогает воспитывать котят, сообщила хозяйка, и, увидев, как у меня глаза полезли на лоб (я на своем веку наслушалась множество невероятных историй о сиамах, знавала немало чудаковатых их владельцев, но чтоб такое!), она объяснила, что работает, хотя и не каждый день, и когда уходит, то сажает мать с котятами в манеж, чтобы они ничего не натворили. Остаются они там не очень долго, а попугай составляет им отличную компанию. Разговаривает с ними, а они верещат в ответ.
— Особенно вот этот, — добавила она, указывая на плотненького силпойнта, который носился по комнате с бешеной скоростью, хлопая по задику сестричку-блюпойнт, словно подгонял палкой обруч. Он, сказала хозяйка, и когда не сидит в манеже, часто забирается на него поближе к клетке и общается с Синдбадом.
— С Синдбадом? — переспросила я.
— С попугаем, — ответила она, и я кивнула, будто получила исчерпывающее объяснение.
Да так оно, наверное, и было. Настал момент, когда этот котенок перестал лупцевать сестричку, метнулся ко мне, сел и уставился на меня глазами такой яркой голубизны, какой я еще никогда не видела даже у сиамов. Затем под громкие одобрения Синдбада: «Давай же, давай!» (любимая его фраза, по словам хозяйки) — котенок вскарабкался по моей ноге, уселся у меня на колене, устремил взгляд на мое лицо, и я поняла, что он — мой.
Я увезла его домой и познакомила с Шани, которая из принципа зашипела на него, прошла мимо, будто он был жалким ничтожеством, а затем принялась полностью его игнорировать. А он игнорировал ее. И не прятался от нее, как она когда-то от Сесса. Видимо, котята, воспитанные попугаем по кличке Синдбад, не знали, что такое страх, и он расхаживал по коттеджу, словно котенок-пират с головой, повязанной невидимым платком, и невидимым же кортиком на боку. Он окончательно подтвердил это сходство, когда через одно-два утра познакомился с деревенским почтальоном.
Это был дюжий молодой человек с могучей черной бородой, золотой серьгой-обручем в ухе и буйными черными кудрями, которые он никогда не накрывал форменной фуражкой. Короче говоря, внешность достаточно грозная, и он ни с кем не разговаривал — просто вручал письма или бросал их в ящик. В это утро его красный пикап подъехал, когда я была с котенком в верхнем саду. Когда я побежала по дорожке мимо коттеджа, чтобы взять почту, котенок (я решила назвать его Сафрой, так как он был сыном Сапфиры, но он уже приобрел куда более подходящее имя Гроза) промчался мимо меня, повернул и влетел во двор. Сначала я подумала, как бы почтальон его не напугал. Потом подумала, что встреча с Чернобородым научит его не торопиться здороваться с незнакомыми людьми. Я в свою очередь галопом завернула за угол и — не поверила своим глазам. Почтальон стоял на коленях, адресованные мне письма рассыпались по плиткам, а Гроза стоял на задних лапах, упираясь передними в грудь почтальона. Оба разглядывали друг друга с нескрываемым восхищением.
