Читаем без скачивания Взлетная полоса - Фридрих Незнанский

– Вот балда, совсем забыл! У меня же для тебя подарок.

– Какой подарок, Кирилл? Зачем?

– Просто так! Для того, чтобы ты обрадовалась. А зачем еще делаются подарки? Ну-ка закрой глаза!

Таня послушалась и честно не открывала глаз до тех пор, пока ей не ткнулось в руку что-то металлическое, холодное. Для кольца оно было слишком велико… и для любого другого украшения – тоже… Округлившимися от удивления глазами Таня созерцала предмет, который оказался у нее в руке. Это была машинка. Игрушечная машинка – с колесами, но почему-то еще и с пропеллером. На ее толстеньких, как у бочки, боках были нарисованы окна, а оттуда, где предположительно должно быть лобовое стекло, высовывалась пластмассовая нашлепка в виде круглого лица, весьма смахивающего на гендиректора Легейдо.

– Ну улыбнись, родная! Видишь, какая прелестная фиговина? А еще она летать умеет, ее можно запускать… Вот посмотри, снизу отходит резинка…

«А он умеет быть жестоким, – подумала Таня, стискивая игрушку в своей безвольной вспотевшей руке. – Умопомрачительный подарок… Не женщине от мужчины – Малышу от Карлсона».

Встав из-за столика, Таня сделала несколько шагов в сторону ограждения, под которым еле слышно плескался пруд, и потянула за резинку – так, как показал ей Кирилл. Лопасти пропеллера затрепетали. Высоко подняв летучую машинку над головой, Таня запустила ее, и машинка совершила свой первый и единственный полет над прудом, прежде чем у нее кончился завод и она, нелепо сковырнувшись, теряя высоту, понеслась вниз и канула в осенние непроглядные воды. Вместе с пластмассовым водителем, так похожим на Кирилла…

Этого никогда не было: тем вечером, в ресторане, Таня всего лишь проиграла эту сцену в своем воображении, а потом вежливо улыбнулась и сунула подарок Кирилла в сумку. Но ведь в действительности произошло нечто похожее, правда? Только и летательный аппарат, и водитель были настоящие…

Прихлебывая крепкий и горький, словно это воспоминание, чай на своей одинокой кухне в пять часов утра, Таня смотрела перед собой пустым взглядом. Она не могла видеть себя со стороны – и уж тем более не могла знать, что взгляд у нее в точности такой, как в ресторане над кружкой пива, с издевательским подарком в руках. Взгляд человека, дошедшего до крайней точки безнадежности. А когда человеку не на что больше надеяться, он выписывает себе карт-бланш на любой отчаянный поступок. Абсолютно на любой!

Таня не скрывала, что не испытывала особой любви к Ольге Легейдо, что ей нестерпимо было видеть Кирилла с ней вдвоем. «Убила бы!» – откровенничала с собой в таких случаях Таня. Но на самом деле она нипочем не стала бы убивать Ольгу, с которой к тому же, кажется, у Кирилла не все ладилось. Одна Ольга, другая Ольга, не все ли равно? Дело не в реальных и потенциальных Ольгах, дело в том, что даже если убрать из окружения Кирилла всех Ольг – и тогда он не полюбил бы Таню. Следовательно, причина Таниного несчастья крылась не в Ольге, а в Кирилле. Теперь причина устранена, Кирилла нет – и у Тани появилась возможность спокойно дышать, быть счастливой, жить…

Что же ей мешает? Почему вместо этого она просыпается среди ночи и подгоняет свое и без того отчаянно стучащее сердце крепким чаем? Почему плачет, психует, пьет транквилизаторы? Почему обвиняет Леню Савельева?..

Тане казалось, что, если она продолжит задавать себе эти вопросы, у нее разорвется сердце – вот так буквально и разорвется, лопнет, как перезрелый плод, который уронили с высоты. От этого печального исхода ее спасла сиреневая полоска, забрезжившая над черными домами. Полоска была тонкой и совсем не сияющей, но сомнений не оставалось: это – рассвет.

А значит, ночь отступила и начался новый день. День, несущий новые хлопоты – и новую печаль по Кириллу. Но… эти воспоминания, эти вопросы… Пусть они останутся в ночи.

Как показало предварительное исследование судебно-медицинских экспертов, в кабине упавшего самолета были обнаружены остатки только одного человека, сидевшего на месте летчика. Авиаинструктора Сергея Воронина, 39 лет, так и не нашли. И это было крайне подозрительно. В тот роковой день 1 июня он каким-то загадочным образом исчез с аэродрома – так, что его больше не видели. Куда он пропал? А главное, зачем? Было ли ему известно о гибели Кирилла Легейдо достаточно много, чтобы опасаться за свою безопасность? Уж не был ли Воронин непосредственным виновником аварии? А почему бы, кстати, и нет? Идеальная возможность для преступления: непрофессиональный летчик, полностью доверяющий своему инструктору, свободный доступ к управлению самолетом…

Вот только зачем ему это было нужно?

В поисках ответа Александр Борисович Турецкий решил наведаться по адресу проживания Сергея Воронина. Может быть, члены его семьи смогут пролить на все эти вопросы хоть какой-то свет?

Воронин жил в одной из кирпичных пятиэтажек, которые кучковались в лабиринтах запутанных переулков неподалеку от метро «Белорусская». Вид дома, почернелого от времени так, словно он однажды в своей биографии пережил пожар (а может, и вправду пережил), не свидетельствовал о финансовом благополучии его обитателей. Отсутствие лифта – тоже. К счастью, Турецкий, несмотря на то что ему уже перевалило за пятьдесят, не дошел еще до жизни такой, чтобы отсутствие лифта стало для него препятствием. Тренированные ноги легко вознесли Сашу на четвертый этаж.

Дверь открыла небольшого роста женщина лет сорока, тщетно пытавшаяся заслонить дверной проем своей не слишком-то могучей фигурой. За ней просматривалась маленькая двухкомнатная квартира – практически целиком. На лестничную клетку вырвалось целое облако густого запаха щей. Женщина уставилась на Турецкого хмуро, с какой-то затаенной воинственностью. Без макияжа, в футболке, джинсах и переднике. Волосы собраны заколкой в жиденький хвост. На переднике – выцветшая от стирок идиллическая картинка: мальчик и девочка, одетые на манер героев «Тома Сойера», сидят на заборе… Турецкий протянул хозяйке свое удостоверение детективного агентства «Глория». Она повертела его в руках, не соизволив пригласить неожиданно свалившегося ей на голову сыщика в свой дом.

– Галина, – от сослуживцев Воронина Александр Борисович узнал имя его жены, – насколько я знаю, ваш муж, Сергей Воронин, пропал несколько дней назад.

Галина Воронина не поддалась на голую констатацию факта. Она продолжала бдительно рассматривать удостоверение.

– Вы, значит, не из милиции, – обвиняюще заявила она. – И не из прокуратуры.

– Но заместитель генерального прокурора Меркулов попросил меня помочь следствию…

– Меня не волнует, кто вас о чем попросил, – на повышенных тонах перебила Галина. – У меня дочь сдает выпускные экзамены. Придет скоро, а у меня обед не готов.

– Всего несколько вопросов. – Турецкий сделал попытку пробить стену ее агрессивности. Он даже изобразил одну из самых обаятельных своих улыбок, которые всегда производили на женщин неизгладимое впечатление. Однако Галину мужское обаяние Александра Борисовича оставило равнодушной.

– На все вопросы я ответила милиции. Вам я отвечать не обязана! – выкрикнула она и сделала шаг вперед, точно разъяренная большая кошка, так, что Турецкий невольно попятился. Воспользовавшись этим, Галина Воронина захлопнула дверь перед его носом.

«А ведь она явно что-то знает. Иначе почему с ума сходит?» – размышлял Турецкий, медленно спускаясь по лестнице. Впервые он испытал такую обиду от того, что больше не работает в Генпрокуратуре. При виде удостоверения Генпрокуратуры Воронина бы не отвертелась, заговорила бы как миленькая. А теперь… Ну что поделаешь, зря сходил. Считай, прогулялся в старом районе Москвы отличным летним днем.

«Еще и лифтов нету, – посетовал Саша. – Тащись пешкодралом… Не дом, а безобразие».

Захлопнув дверь, Галина не поспешила на кухню, чтобы заняться приготовлением обеда для дочери. Она солгала: суп давно был готов и потихоньку прел под крышкой на выключенной плите. Слушая, как стихают шаги на лестнице, женщина неподвижно стояла в прихожей, держась за край вешалки. Затем, когда гулкий лестничный пролет прекратил выплевывать какие-либо звуки, Галина уткнулась лицом в свой передник, пахнущий кухней и стиральным порошком, и зарыдала. Вынырнув из передника, мельком увидела в длинном настенном прямоугольном зеркале себя – растрепанную, с отечными мешками под глазами, покрывшуюся от рыданий красными пятнами… Некрасивую. И уже порядочно старую. В ее возрасте слезы женщинам не идут. Поняв, что больше не имеет права даже на свободные прекрасные рыдания, Галина заплакала по-другому: тихо, угнетенно, размазывая слезы ладонями по горящим щекам. И медленно, шаркая расшлепанными тапочками, побрела в комнату. До сих пор эта комната принадлежала двоим – ей и Сереже; теперь – только ей… Господи, что же это делается! «Господи, за что?» – сквозь всхлипывания повторяла Галина. Иногда слова менялись: «Сережа, за что?» Если бы ее подслушал посторонний наблюдатель, он непременно бы решил, будто она обожествляет мужа – и взывает к нему о милости…