Читаем без скачивания Мемуары папы Муми-тролля - Туве Янссон

Папа попробовал.

— Нет, огорчился он. — Получается плохо. Это должно звучать так, словно трубят в жестяную трубу.

— По-моему, что-то вроде этого получилось, — произнес Муми-тролль. — Папа, а папа? Ты разве потом не сбежал с хатифнаттами?

— Ну да, — смущенно признался папа, — может быть. Но это было гораздо-гораздо позднее. Я думаю, не стоит даже писать об этом.

— По-моему, ты должен это сделать! — воскликнул Снифф. — Ты что, стал потом вести порочный образ жизни?

— Замолчи! — оборвал его Муми-тролль.

— Все-все-все! — примирительно сказал папа. — Лучше посмотрите, там что-то лежит. Наверное, прибило к берегу! — Бегите! Попробуйте выловить!

Они бросились бежать.

— Что это такое? — спросил Снусмумрик.

Добыча была большая, тяжелая и формой напоминала луковицу. Наверняка она ужасно долго плавала в море, потому что была опутана морской травой и застрявшими в ней ракушками. Кое-где на треснувшем дереве виднелись остатки позолоты.

Муми-папа взял деревянную луковицу и долго разглядывал. Чем дольше он на нее глядел, тем шире раскрывались его глаза, и под конец он, прикрыв их лапой, вздохнул.

— Малыши, — торжественно, чуть дрогнувшим голосом произнес он. — То, что вы видите, — луковица навигационной каюты речного парохода «Морской оркестр»!

— О! — благоговейно произнес Муми-тролль.

— А теперь, — сказал растроганный воспоминаниями папа, — теперь я думаю начать большую новую главу и поразмыслить над этой находкой наедине с самим собой. А вы бегите и поиграйте в пещере!

С этими словами Муми-папа направился дальше, к морскому мысу, держа в одной лапе позолоченный купол, а в другой — мемуары.

— В молодости я был бравый муми-тролль, — сказал он самому себе. — Да и теперь я тоже не так уж плох, — добавил он, весело и тяжело ступая по земле.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

Я и по сей день твердо уверен в том, что дронт Эдвард хотел придавить нас своей задницей. Потом, без сомнения, он стал бы горько плакаться и устроил бы пышные похороны, тщетно пытаясь успокоить свою совесть. Но очень быстро забыл бы это печальное происшествие и уселся бы на каких-нибудь других своих знакомых, тех, на кого в ту минуту был зол.

Как бы там ни было, именно в тот решительный момент у меня родилась идея. Как обычно, в голове щелкнуло, и идея появилась на свет. Я храбро подошел к свирепой громадине и сказал, сохраняя спокойствие:

— Привет, дядя! Рад повстречаться с тобой снова. У тебя что, опять болят ноги?

— И ты осмеливаешься спрашивать меня об этом, водяная блоха? — проревел он. — Да, у меня болят ноги. Да, у меня болит хвост! А виноваты вы!

— В таком случае, — сказал я спокойно, — вы, дядя, очень обрадуетесь нашему подарку: это настоящий спальный мешок из гагачьего пуха! Он сделан специально для дронтов, которые всегда садятся на что-нибудь твердое!

— Спальный мешок? Из гагачьего пуха? — переспросил дронт Эдвард и близоруко взглянул на нашу тучу. — Вы, морровы щетки для мытья посуды, конечно, надуете меня. Эта подушка поди набита камнями…

Он вытащил тучу на берег и подозрительно обнюхал ее.

— Садись, Эдвард! — крикнул Фредриксон. — Тебе будет чудесно: мягко и уютно!

— Это ты уже говорил, — проворчал дронт. — Тогда ты тоже сказал: «мягко и уютно». А что было на самом деле? Самое что ни на есть колючее, жесткое, жутко каменистое, бугристое, корявое, морра его подери!..

Потом Эдвард уселся на тучу и погрузился в задумчивое молчание.

— Ну? — закричали мы нетерпеливо.

— Хрумф… — угрюмо сказал дронт. — Здесь, кажется, есть несколько довольно мягких местечек. Посижу еще немного и решу, надо вас наказывать или нет.

Но когда дронт Эдвард принял решение, мы были уже далеко от рокового места, где мог бы разыграться последний акт моей одиссеи…

Очевидно, Незнакомая страна была страной круглых холмов. Вокруг нас, насколько мог видеть глаз, простирались их зеленые, поросшие травой шапки. Холмы пересекались длинными низкими стенами, сложенными из булыжника, над которыми, видно, кому-то пришлось немало потрудиться. А вот редкие домишки были большей частью построены из соломы и, по моему мнению, никуда не годились.

— Зачем они понастроили этих стен из булыжника? — удивился Юксаре. — Они что, кого-то там запирают или, наоборот, кого-то не пускают внутрь? И куда, впрочем, все они подевались?

Вокруг царила полная тишина, никаких следов взволнованной толпы, которая, казалось бы, должна нестись со всех ног, чтобы поглядеть на нас, узнать про бурю, восхищаться нами, посочувствовать нам. Я был сильно разочарован и думаю, что и другие разделяли мои чувства. Проходя мимо маленького домишки, который выглядел беднее остальных, мы услыхали, что кто-то играет там на гребенке. Мы постучали четыре раза, но никто не отворил.

— Привет! — крикнул Фредриксон. — Дома есть кто-нибудь?

И тут послышался тоненький голосок:

— Нет, никого нет!

— Странно, — заметил я. — Кто же тогда разговаривает?

— Я, Мюмла, — отвечал голос. — Только вам нужно поскорее уходить, мне не велено никому отпирать дверь, покуда мама не вернется!

— А где твоя мама? — спросил Фредриксон.

— Она на садовом празднике, — ответил огорченно тоненький голосок.

— Почему же ты не пошла с ней? — удивился Шнырек. — Ты что, слишком маленькая?

Мюмла расплакалась:

— У меня болит горло! Мама думает, что у меня дифтерит!

— Открой дверь, — ласково сказал Фредриксон. — Мы заглянем в твое горло, может, это и не дифтерит!

Дверь открылась. Перед нами с красными от слез глазами стояла Мюмла. Шея у нее была повязана шерстяным платком.

— Сейчас поглядим. Скажи «а-а-а»! — велел Фредриксон.

— Мама еще думала, что у меня сыпной тиф или холера, — мрачно пробормотала Мюмла и открыла рот: — А-а-а…

— Никакой сыпи, — сказал Фредриксон. — А горло болит?

— Ужасно, — простонала Мюмла. — Оно у меня срастается, ясно вам? И скоро я не смогу ни есть, ни разговаривать, ни дышать.

— Иди и сейчас же ложись в постель, — ужаснулся Фредриксон. — Мы должны привести твою маму. Сию же минуту!

— Не надо! — воскликнула Мюмла. — На самом-то деле я вас просто обманула. И вовсе я не больна. Меня не взяли на садовый праздник, потому что я вела себя просто невыносимо, даже маме надоела!

— Зачем же ты нас обманула? — спросил ошарашенный Фредриксон.

— Потому что так интереснее! — отвечала маленькая Мюмла и снова заревела. — Мне ужасно скучно!

— Почему бы нам не отвести ее на этот праздник? — предложил Юксаре.

— А если Мюмла-мама рассердится? — возразил я.

— И вовсе не рассердится! — обрадовалась Мюмла. — Мама обожает иностранцев! И к тому же она наверняка забыла, как плохо я себя вела. Она всегда обо всем забывает!

Мюмла размотала шаль и выбежала из дома.

— Поторапливайтесь! — закричала она. — Король наверняка уже давно начал устраивать сюрпризы!

— Король? — воскликнул я, и у меня вдруг засосало под ложечкой. — Ты хочешь сказать: настоящий король?

— Настоящий, — подтвердила Мюмла. — Самый что ни на есть! Самодержец, самый могущественный король на свете! А сегодня — день его рождения, ему исполняется сто лет.

— Он похож на меня? — прошептал я.

— Нисколечко. С какой стати ему походить на тебя? — удивилась Мюмла.

Я пробормотал что-то неопределенное и покраснел. Конечно, я поторопился, высказав такое предположение. Но все-таки… Подумайте, а что, если… Я чувствовал себя королевской особой. Да, да. Во всяком случае я увижу Самодержца, может, даже поговорю с ним!

В королях есть нечто особенное, нечто величественное, возвышенное, недоступное. Вообще-то я не склонен восхищаться кем-либо (разве что Фредриксоном), но королем можно восхищаться, не роняя своего достоинства. И это приятно.

Мюмла тем временем бежала вприпрыжку по холмам, перелезала через каменные стены.

— Послушай-ка, — сказал Юксаре, — для чего вы понастроили эти стены? Вы что, запираете кого-нибудь или запираетесь от кого-то?

— Еще чего, да их просто так понастроили, — отвечала Мюмла. — Подданным королевства нравится строить стены, потому что тогда можно брать с собой еду и устраивать пикники… Мой дядя по материнской линии построил стену в семнадцать километров! Вы бы удивились, если бы познакомились с моим дядей, — весело продолжала она. — Он изучает все буквы и все слова слева направо и наоборот и носится с ними, пока точно не уверится, что хорошенько выучил их. А если слова очень длинные и заковыристые, то он изучает их целыми часами.