почти не думала: если Мистина счел их виновными, то конец не за горами. Но Святослав… Родной сын, ради которого она принесла столько жертв! Забота о нем определила ее судьбу – с того давнего дня в глухой чаще, когда она впервые услышала от Буры-бабы, стражницы Нави, что у нее родится единственный сын. Ради его будущего она порвала со своим прошлым, с живым родом и с дедами. И этот сын одним махом нанес ей несколько ударов, каждый из которых мог бы сокрушить сам по себе. Убит Улеб, потерян Хольмгард, и вокняжился в нем тот самый ребенок Малуши, чье существование позорило род. Эти три беды так навалились на грудь, что Эльга могла только лежать, ощущая их давящую тяжесть. Сил хватало лишь на то, чтобы понемножку дышать, стараясь хранить глухую пустоту в мыслях. Скорбь, гнев – все потом, когда тяжесть немного ослабнет и даст волю чувствам.
Доставив княгиню в шомнушу и сдав служанкам, Торлейв обнял ее на прощание – сердце щемило от жалости к ней, – желая напомнить, что у нее все же кто-то остался. Эльга даже поняла его, но не имела сил ответить хотя бы взглядом. Торлейв обнял Браню, предложил посидеть с ней, но она покачала головой. Взгляд ее изменился: в этот день она из ребенка превратилась в женщину. До сих пор она жила под крылом матери, ни о чем не тревожась, но сегодня поняла, что пришел ее черед позаботиться об Эльге.
Перед уходом со Святой горы Мистина подходил к избе узнать, не желает ли Эльга его видеть, но Совка передала: все потом. Он уехал к себе, вместе с Лютом и сыновьями; по пути видел, что кияне на улицах смотрят на него новыми глазами. Простая чадь не была в Эльгиной гриднице и не слышала его беседы со Святославом, но по киевским горам уже разошлось мнение: грядет очередное столкновение молодого Перуна со старым Ящером. Третье и, статочно, последнее.
На другой день к Мистине приехал Хрольв Стрелок. Они знали друг друга уже лет тридцать, а год назад стали родней: Мистина высватал для Улеба младшую дочь Хрольва. С тех пор как пришли новости, они еще не виделись; оба одновременно получили вести о рождении общего внука и о смерти его отца. Почти молча выпили за мертвых и за живых, но и дальше разговор вязался с трудом. «Слава Перуну, Гримкель не дожил…» – бормотал Хрольв; Мистина не возражал, хотя думал, что при Гримкеле его старший сын не взял бы столько воли и не смел бы решать, кому из княжеского рода жить, а кому умереть. Не торопил, понимая, как трудно Хрольву выбрать, с кем он теперь. Может, за тем и приехал, чтобы выбрать…
– Князь из города уехал, – объявил Хрольв, в третий раз поставив на стол пустой кубок прозрачного сине-голубого сарацинского стекла.
– Да ну? – Мистина поднял брови, будто князь выкинул какую-то шутку.
– Мрачный ходил вчера, как туча осенняя, а нынче утром велел собираться и лодью давать.
– Далеко ль собрался?
– Сказал, в Вышгород.
Мистина только хмыкнул: в Вышгород когда-то уезжала Эльга, не желая оставаться в одном доме с Ингваром и даже его видеть. В этот раз, если бы все, кто не хотел видеть Святослава, сбежали в Вышгород, в старой крепости стало бы слишком тесно. Но Святослав всех опередил – ему и самому хотелось убраться подальше от обилия лиц, на каждом из которых он читал осуждение.
– С княгиней своей не помирился?
– Не сказал бы. С того вечера не видели, чтобы они хоть словом обменялись.
– Много с собой взял?
– Знаешь, нет. Зятьев моих брать не хотел, Болва едва упросил. Хавлота не взял, он у меня был, рассказал. Видно, не доверяет.
– Болве же доверяет.
Болва, из княжьих гридей, тоже был зятем Хрольва – мужем старшей из пяти дочерей, Блистаны.
– Болва… – Хрольв с намеком взглянул Мистине в глаза, – ты ведаешь сам, какого он гнезда.
Мистина снова приподнял брови, мысленно отслеживая эту тропу. Потом сам взглянул Хрольву в глаза: ты правда думаешь это?
– Он же отцовой дружины, – догадался Лют: в последние года жизни Свенельда Лют был при нем и лучше знал его людей.
– И он Градимиру вуйный брат, – добавил Хрольв.
Болва, иначе Бьольв, варяг по отцу и киянин по матери, был чуть ли не единственным хирдманом старой Свенельдовой дружины, кто уцелел после ее разгрома – и то потому, что Градимир, двоюродный брат, вовремя взял его в плен и тем спас жизнь. Отрекшись от прежних товарищей-изменников, Болва через год-другой сам поступил в Ингварову гридьбу и женился на старшей дочери Хрольва. Славча, ее мать, была из прежних Ингваровых хотей-полонянок, подаренных ближним соратникам; дочь такой матери стояла много ниже Болвы, сестрича боярина Векожита, но он пренебрег неравенством, желая вступить в Игморову братию и прочно связать себя с ближайшим кругом Святослава, тогда еще пятнадцатилетнего. В этой братии он был лет на семь старше всех, но вперед не лез, выжидая, когда ему начнут доверять и дадут случай подняться.
Расчеты Болвы оправдались – и даже так, как он предположить не мог. Несколько лет назад Стейнкиль, один из главных вожаков гридей, был послан воевать за Константина-цесаря с сарацинами на Критское море. А теперь безвестно сгинул Игмор с половиной своей братии. Святослав почти осиротел: как после жестокой битвы, круг ближних людей сжался вдвое. Градимир оказался в числе сгинувших, обвиненных в убийстве, а Болва сделался необходим как толковый советчик и верный человек.
– Думаешь, за отцовскую дружину он против меня столько лет злобу таит? – спросил Мистина.
– Да уж коли в этом деле он выбрал не тебя, то отчего же и старое не вспомнить? Князю-то сейчас любой твой недруг пригодится.
– Кто теперь сотским будет?
– А я тебе не сказал? Князь мне опять предложил. Я думаю: откупается, что ли?
– Отчего же нет? Лют говорит, он Правене предлагал в Киев ее увезти, нового мужа найти, приданое добавить. Здесь расчет прямой – если Улебова вдова и тесть его благодеяния примут и злобы не затаят, то и перед другими оправдаться будет легче.
– Вот я и думаю: стоит ли мне его благодеяния принимать? – вздохнул Хрольв. – Все равно что кровь зятя за должность продать. Что же Правена с ним не приехала?
Оба взглянули на Люта, который месяц назад видел Правену уже вдовой.
– А она, батька, благодеяний княжеских не примет, – доложил Лют. – Собирается мстить…
Хрольв слушал о том, что происходило в Хольмгарде после убийства, неприметно меняясь в лице. В душе боролись страх
