за младшую дочь – ровно год назад он сам повез ее на север шестнадцатилетней невестой, – и невольная гордость. Дочь бывшей рабыни и простого хирдмана, она поступила, как королева из древних сказаний.
– Ей виднее… – сказал он потом. – Если дочь не приняла, то и я не приму. Пусть другого себе сотского князь ищет.
– Нет, брате. – Мистина коснулся его плеча. – Не спеши отказываться. Если ты хочешь дочери помочь, то согласишься.
– Помочь? Помочь-то хочу, но чем? Буду здесь гридями править, которые ее мужа, моего зятя, убили?
– Послушай! Если верить тому волхву, что в Хольмгарде мрецов призывал, то злодеев наших осталось в живых пятеро. Где они – только богам видно. Может, Бер с Алданом их найдут и прикончат, но то в воле Одина и в руках валькирий. Тут или искать чародея, чтобы в воде увидел, где они запрячутся. Или пораскинуть умом и сообразить: есть одно место, куда Игмор, или кто там из них уцелеет, рано или поздно сами явятся.
– И что за место?
– То, что возле Святослава. Они ради него это сотворили, на него и надеются. Рано или поздно они к нему придут. И если мы хотим за Улеба отомстить и их найти, нам нужно свои глаза иметь возле князя. И если уж ты правда с нами, то надо тебе быть с ним, раз уж сам зовет.
– Ох, Мистиша! – Хрольв тяжко вздохнул. – Тридцать лет я тебя знаю… тридцать лет от твоих игрищ уклонялся как мог… не по сердцу они мне и не по уму.
– Мне тебя не приневолить. Откажешься – я другие глаза найду.
Мистина уже знал о встрече Торлейва с Прияной в хлебне – яростная злость молодой княгини на мужа могла стать мощным оружием. Но также понимал, что этим оружием стоит пользоваться очень осторожно и только в крайнем случае.
– А как я дочери в глаза взгляну, если откажусь? – вздохнул Хрольв. – Судьба придет – за печкой найдет. Берись за кормило, Свенельдич. Ино еще погребем.
* * *
В Вышгороде – крепости в переходе выше по Днепру – размещалась половина большой киевской дружины. У Святослава имелся удобный предлог для поездки туда – посмотреть, как дружина устроена на отдых после похода на север, нет ли какой нужды или заботы. Но никого этот предлог не обманывал: ему просто хотелось уйти подальше от родичей и прочих киян, чтобы спокойно обдумать, как дальше быть.
При том, как тесно всю киевскую верхушку связывало родство и свойство, князю трудно было избегать всех тех, кого так или иначе задело несчастье. Асмунд был родным братом Уты, а значит, вуем погибшего Улеба – родичем ближе отца. Асмунд не мог бросить воспитанника, да и сам Святослав ему тоже был сестричем, и воевода стоял за примирение. Но и он признавал, что для примирения необходимо наказать убийц, и ждал, когда Святослав сам придет к этому печальному выводу. В уме Святослава носились смутные мысли о том, что выход из положения лежит где-то в другом месте, и он хотел обдумать их на воле. Сперва он взял с собой пару десятков гридей из тех, кто не был связан с княжеской семьей даже свойством. Из четверых зятьев Хрольва Стрелка ему в спутники удалось навязаться только Болве: тот еще в Хольмгарде ясно показал, что даже в деле убийства свояка держит руку князя и никого другого.
Гридница Вышгорода Святославу была знакома хорошо, почти как собственная. Это был настоящий дружинный дом: три сотни оружников здесь и ели, и спали на широких помостах в два яруса, пожитки свои хранили в ларях под помостами, а оружие – на стенах. Тканых ковров здесь не имелось, зато бревен было почти не видно из-под щитов и звериных шкур. На длинных столах стояла простая посуда – глиняные горшки, деревянные блюда и миски. Только для пиров состоятельные оружники доставали из ларцов стеклянные, серебряные, расписные чаши, полученные в дар от князя или взятые как добыча. Зимой земляной пол застилали соломой, сейчас, летом – свежей травой. Лето шло к концу, самые долгие дни миновали, в длинной палате темнело, и отроки разожгли огонь в выложенные камнем широких очагах. Дым поднимался к высокой кровле, запах смолистых дров смешивался с пряным сладковатым духом сохнущей травы на полу.
Но не дешевая посуда удручала Святослава. Так же как дома, верхний край стола в его глазах опустел. По правую руку от себя, где он с отрочества привык видеть щекастые лица Игмора с Добровоем, горбатый нос Градимира, похожего на встревоженную темную птицу, острые черты Девяты и его кривую ухмылку задорного беса, теперь сидел немолодой уже, степенный Вемунд, приятный собой Болва, младшие сыновья Ивора, жившие здесь же в Вышгороде – Белча и Волегнев. Они родились не от Зоранки – бывшей Ингваровой хоти, а от водимой жены Ивора, Волицы, и потому на Игморову братию смотрели свысока. От Зоранки родились Хавлот и Бьярмод, но Хавлоту, свояку Улеба, Святослав велел остаться в Киеве. Это честное, широкое лицо, обрамленное небольшой темной бородкой, эти широкие, крепкие как камень плечи, тяжеловатый торс и легкая походка наводили его на неприятные мысли.
У гридей тоже был смущенный и несколько потерянный вид. Игморова братия всегда считалась лучшей среди них, и тень ее вины падала на всех. Но Святославу мерещилось осуждение в их опущенных глазах. Конечно, гриди обсуждали между собой убийство – и в Хольмгарде, и на долгом обратном пути, и в Киеве. Теперь все ждали – чем он, князь, ответит на обвинение, раз уж не дал клятву отыскать убийц.
На самом деле гриди смотрели на господина скорее с сочувствием: пока он не ущемлял их самих, пока оставался доблестным, храбрым и щедрым вождем, в их глазах он не мог упасть. Но среди них маловато было настолько мудрых людей, чтобы найти нужные ему сейчас слова, и в первый вечер его приезда за столом в гриднице царило унылое молчание.
– Если ты, княже, позволишь, я хочу поднять чашу во славу всех тех, кто пал с оружием в руках и был взят волей Одина в Валгаллу! – сказал Ивор, здешний воевода.
Ивор Тишина был одним из троих самых давних хирдманов Ингвара, тех, что сопровождали его с отрочества. Ивор прозвище получил за склонность к болтовне, и его веселый нрав поддерживал Ингварову дружину в дни испытаний. Среднего роста, он был старше остальных, и Святослав вдруг заметил, что сейчас, в пятьдесят пять лет, светлые волосы Ивора уже не золотистые, как раньше, а почти седые.
