Читаем без скачивания Радио Мураками - Харуки Мураками

А потом я переехал в Токио и как-то раз в одном из суси-баров заказал себе «ленивые суси». К моему беспредельному удивлению, мне подали рис, по которому в беспорядке была разбросана всякая всячина, включая кусочки сырой рыбы и прочих даров моря. Конечно, разница между кантоской и кансайской кухней ощущается почти во всем — взять хотя бы блюда из угря или одэн [45], но в данном случае она была настолько велика, настолько концептуальна, что я буквально лишился дара речи. Под одним и тем же названием скрывались совершенно разные вещи. Бывает, смотришь на фотографию и пытаешься отыскать стройную и грациозную девушку по имени Мэгуми [46], а вместо нее обнаруживаешь абсолютно несуразную, сисястую деваху Megumi. Боюсь, моя метафора мало что прояснила. Ну да ладно, пусть будет так.

За тридцать с лишком лет, что я прожил в Токио, я уже настолько привык к «Эдоским ленивцам», что ем их довольно часто, но кансайские «ленивые суси» я люблю по-прежнему — все-таки они очень вкусные. К тому же теперь в Токио есть несколько мест, где подают все аутентично-кансайское, так что, если вдруг на меня накатывает желание поесть «ленивые суси» по-кансайски, я знаю, куда пойти. Больше других мне нравится один ресторанчик в Адзабу [47]. Тамошний повар щедро добавляет в рис хорошо перемолотые нори [48], отчего рис из белого становится почти черным.

Если раздвинуть уложенную поверху прихотливо приготовленную смесь из вкусных и разнообразных ингредиентов (здесь и зеленый горошек, и грибы сиитакэ, и красный тай, и многое-многое другое), то черный от нори рис вдруг всплывает из глубины, как некий символ, как ядро протосознания, которое каждый из нас хранит в себе с ранних лет. И радость мою невозможно выразить словами. Радость узнавания.

Простите, но дальше разговор снова пойдет о «ленивых суси» по-эдоски. В книге Синдзо Сатоми под названием «Аппетит мудреца» (издательство «Бунгэй Сюнсю») описана случайная встреча режиссера Кадзиро Ямамото и актера Такаси Симуры, который в полном одиночестве ел «ленивые суси». При этом у актера, похоже, была разработана специальная система — он сначала методично перекладывал в маленькую тарелочку все то, что было разбросано по рису, а потом с видимым удовольствием съедал рис. Ямамото-сан удивился и спросил, чем вызвана такая манера поедания «ленивых суси». На это Симура-сан ответил: еще в раннем детстве родители — а он, между прочим, потомок древнего самурайского рода — внушили ему, что нет ничего вульгарней, чем есть рис, когда на нем что-то лежит. «К несчастью, — продолжал он с горькой улыбкой, — я очень люблю „ленивые суси“». Вот это и есть настоящая любовь. Ради нее человек готов многое вынести.

Я отлично понимаю Такаси Симуру. «Ленивые суси» — это непреодолимая страсть, перед которой не устоит даже самурайская мораль.

Дикое зрелище

На этот раз речь пойдет о туалетах. Так что те, кто считает данную тему непристойной, а также те, кто собирается в скором времени завтракать, обедать или ужинать, могут сразу перейти к следующему эссе.

У меня ни разу в жизни не было запора. Над этим можно посмеяться, сказать: «Ничего себе, прямо как у обезьяны» — и показать на меня пальцем. Ну, может, и как у обезьяны или, скажем, у барсука — мне все равно. Я считаю, что чем меньше в жизни неприятных моментов, тем лучше. Но все-таки дважды за всю свою жизнь мне так и не удалось довести до логического конца вполне внятное желание облегчиться. Попросту говоря, все втягивалось обратно. Отчего, спросите вы? А оттого, что бывают туалеты настолько дикие, что и представить себе невозможно. Об одном из таких туалетов — о том, который находится в маленьком монастыре на полуострове Святой Афон в Греции, — я уже где-то писал и повторяться не буду. Напишу о втором.

Второй такой туалет я встретил в монгольской пустыне, неподалеку от границы, во время ночевки в казарме монгольских пограничников. Туалет этот (в моем случае ставший мощным закрепляющим средством) затмевал своего афонского собрата по всем статьям, то есть он был еще более мерзким, вонючим и загаженным. Вдобавок им пользовалась тьма людей, поэтому вокруг разлилась лужа, смахивающая на небольшой пруд. В общем, зрелище поистине кошмарное. Чтобы справить нужду, нужно было сначала пройти по перекинутой через лужу доске. Но квазипруд выглядел достаточно глубоким, и при одной мысли о том, что доска может подо мной подломиться, мне становилось так страшно, что я долго не решался даже подойти к туалету. Когда же пересилил себя, оказалось, что внутри, в полумраке, охваченные какой-то безудержной, дикой радостью, роились черные мухи, по размерам сравнимые с небольшими пельменями…

За свою жизнь я вдосталь намотался по всяким захолустьям и справлял нужду в самых разнообразных туалетах, но эти два отхожих места настолько подействовали на меня, что я так и не смог добиться желаемой цели.

А совсем недавно я прочитал документальную книгу Эндрю Чайкина «Человек на Луне», о космонавтах — участниках программы «Аполлон». И понял, что мой опыт — ничто по сравнению с тем, что пережили они. Ходить по большой нужде, находясь на борту космического корабля, дело чрезвычайно сложное. Ощутив первые позывы, космонавт должен взять специальный пластиковый мешок, края которого смазаны адгезионным средством (т. е. клеем), и плотно приклеить его к своей оголенной заднице. Когда краешек того самого вылезет наружу, надо через пластик ухватить его пальцами и тянуть — ведь в условиях невесомости оно само по себе не выпадет, значит, надо ему помочь. После того как улов окажется в мешке, надо туда же засунуть предварительно вскрытую инсектицидную капсулу (которая уничтожает насекомых). Затем содержимое мешка тщательно перемешать.

Эта процедура занимала у космонавтов около часа. Вонь, бывало, стояла невыносимая. Ну а как иначе? Попробуйте представить себе трех человек, которые по очереди справляют нужду в «хонде-сивик» с наглухо закрытыми окнами…

Но хуже всего, если у кого-то из членов экипажа случался энкопрез [49], а необходимая медицинская помощь запаздывала. Тогда космонавты собирали по всей кабине плавающие в воздухе разнокалиберные шарики, в которые превратились испражнения их коллеги. При этом, разумеется, воняло страшно — так, что приходилось дышать кислородом из аварийного баллона. В общем, читал я все это и думал: «Как здорово, что на Луну я так и не собрался».

Под чистым полем

Давно, когда я еще учился в университете, у западного выхода из станции «Синдзюку» не было ничего. Только не подумайте, что «ничего» в данном случае имеет какой-то особый смысл — скажем, «ничего достойного описания» или «ничего ценного». Там действительно ничего не было. Было только огромное пустое пространство, на котором теперь выросли небоскребы, офисные здания, гостиницы и башни токийского муниципалитета.

Может, так оно и лучше, не знаю… ну, хочется думать, что лучше, правда? Многие люди там теперь работают, делают покупки. Но что касается лично меня, Харуки Мураками, то я как-то не чувствую, не нахожу тут особого улучшения. Мне кажется, что пустырь был не так уж и плох. А если называть вещи своими именами, так даже и очень хорош.

Поскольку пустырь, невзирая на свою тогдашнюю пустоту, присутствовал в планах городской застройки, то уже в те времена под ним был построен подземный переход. Когда мне и моим сотоварищам по развлечениям было лень поздней ночью возвращаться из Синдзюку в общаги и съемные квартиры, мы — при условии, конечно, что сезон был подходящий, — зачастую тусовались прямо там, внизу под пустырем. Тогда в Японии еще не было такого количества бездомных, как сейчас, и мы, пара-тройка молодых лоботрясов, спокойно дожидались утра в туннеле. Это нас объединяло. К тому же там было чисто и безопасно.

Однажды один мой приятель, который мечтал стать фотографом, сделал мой фотопортрет. Черно-белый. На портрете мне 19 лет. У меня длинные волосы, я сижу, прислонясь к стене, на бетонной поверхности и курю сигарету. На мне неглаженая футболка с рукавом до локтей. Вид у меня очень угрюмый, типа: «Да мне ваще все пофигу, отвалите». Время съемки — три часа ночи, лето, если не ошибаюсь, 1968 года.

Приятелю эта фотография очень понравилась. Он ее увеличил и подарил мне на память. Я раньше уже писал, что фотографироваться очень не люблю. Но, честно говоря, этот снимок мне и самому нравится. Во-первых, мне кажется, что он дает мне возможность взглянуть на собственное «я» со стороны, увидеть и понять себя. Во-вторых, сквозь зернистость фотографии явственно проступает дух времени. Я довольно долго хранил у себя эту реликвию, но в конце концов она куда-то затерялась в бесконечной череде переездов.

Я прекрасно помню ту ночь, когда был сделан этот снимок. Рядом с нами понуро сидел на корточках тощий парень. Мы с ним разговорились. Он оказался учеником старшей школы «Татикава», в этом году заканчивал последний класс. «Не хочу домой возвращаться, — тихо сказал он, — Моя подружка залетела, да только не от меня». Не думаю, что его можно было как-то утешить, но помню, что мы с приятелем попытались это сделать. Вышло довольно неуклюже. Интересно, что с ним и его подружкой сейчас стало?