Представители городов попросили отсрочки, чтобы посоветоваться и обдумать дело. Король дал им две недели на размышление, и нотабли вернулись в свои города.
Слух об этом огромном налоге сразу распространился, и вся Наварра пришла в великое волнение, потому что даже самые богатые были уже сверх меры обременены небывалыми поборами, которые государь то и дело налагал на них. И все же в назначенный срок сорок нотаблей из всех частей королевства снова собрались в городе Памплоне.
Король принял их в большом дворцовом саду, окруженном со всех сторон высокими стенами; когда они вошли, он уселся на возвышении и приготовился слушать ответ своих городов. Ответ был у всех один: нотабли в один голос сказали, что невозможно назначать новый налог, когда прежний еще не взыскан целиком, потому что в королевстве не хватает средств. Король заставил повторить этот ответ, словно плохо расслышал его, а когда они кончили объяснять, сказал: «Плохо вы советовались, подумайте еще» — и вышел, заперев их в саду, куда им днем принесли хлеба и воды, причем столько, чтобы не умереть от голода и жажды. Там они просидели три дня, не имея никакого укрытия от солнца, и каждое утро он спрашивал их, нашли ли они решение, а они отвечали, что нет, и тогда он брал одного из них — первого, кто попадался под руку, — и тому отрубали голову.
На третий день, вечером, король угощал ужином красивую и любезную ему девицу в одном крыле дворца, и, когда он выходил из ее комнаты, направляясь к себе, его прохватило холодом в большом коридоре, так что до своей комнаты он добрался совсем продрогнув и повелел одному из слуг: «Нагрейте мне постель, потому что я дрожу от холода и хочу лечь и согреться». Слуга выполнил приказание, но, хотя он нагрел постель медной грелкой, этого было недостаточно: королю становилось все холоднее, он стучал зубами, и ему казалось, что мозг его костей замерз и обратился в лед. Тут он вспомнил про средство — о нем ему рассказывал знакомый врач: дать зашить себя в одеяло, смоченное спиртом. Он завернулся в одеяло, которое хорошенько пропитали крепким напитком, а затем один из пажей стал зашивать одеяло. Средство подействовало: королю стало гораздо лучше. А в это время паж, закончив шитье, хотел оборвать нитку, но она была очень крепкой и никак не поддавалась; тогда он поднес свечу, чтобы пережечь ее. Нитка тоже была пропитана спиртом и сразу вспыхнула, тут же загорелось и одеяло. В одно мгновение король Наваррский был охвачен пламенем, а так как и руки его, и ноги были стянуты словно саваном, он не мог ни освободиться, ни погасить огонь. Итак, он сгорел, испуская крики, и в ту же ночь преставился, провожаемый проклятиями.
— Да, — сказал сир де Корасс, — горькую историю ты рассказал мне.
— Это все правда, — отвечал Ортон.
— Надо мне завтра написать об этом графу де Фуа.
— А мне не хочешь ли ты что-нибудь еще сказать?
— Хочу.
— Что же?
— Я хочу спросить тебя, как это ты перемещаешься с такой скоростью.
— Правда, — отвечал Ортон, — я мчусь быстрее ветра.
— Значит, у тебя есть крылья?
— Нет.
— Так каким же образом ты летаешь?
— Больше тебе не о чем спросить?
— Послушай, Ортон, я бы хотел увидеть тебя, чтобы хоть немного представить себе, каков ты есть.
Тут жена сира де Корасса задрожала еще больше, чем обычно, и, не совладав со страхом, ущипнула мужа, а он обернулся и приказал ей тоном, не допускающим возражений:
— Лежите смирно, милая дама, потому что я тут хозяин и все будет так, как я хочу.
Дама покорилась и больше мужа не трогала, только слышно было, как стучат ее зубы от обуявшего ее ужаса.
— Ты меня слышал? — спросил рыцарь Ортона, видя, что тот не отвечает на его требование.
— Да, конечно, — отвечал дух, — но зачем тебе видеть меня? Довольно того, что ты меня слышишь, когда я приношу тебе важные и правдивые известия.
— Черт побери, — воскликнул сир Реймон, — я все-таки очень хочу увидеть тебя!
— Это бесполезно, — отвечал дух. — Лучше отпусти меня, и я улечу.
— Нет, — настаивал рыцарь. — Я очень люблю тебя, Ортон, но стану еще больше любить, как мне кажется, если увижу тебя.
— Что ж, если ты так хочешь этого, то первое, что ты увидишь завтра утром, когда встанешь с постели, буду я.
— Вот и хорошо, — сказал рыцарь.
— А теперь ты меня отпускаешь?
— Отпускаю.
И рыцарь повернулся к жене, не перестававшей дрожать, успокоил ее и сам уснул.
На следующее утро сир де Корасс рано проснулся и начал вставать, но жена его так и не уснула ночью, а потому сказала, что ей нездоровится и что она весь день пролежит в постели. Рыцарь, как ни настаивал, не мог убедить ее встать — так она боялась увидеть Ортона. Сам же сир Реймон, ожидавший исполнения своего желания, уселся на кровати и стал смотреть по сторонам, но ничего не заметил. Тогда он подошел к окну и раскрыл его, надеясь, что при дневном свете ему больше повезет, но все-таки не увидел ничего такого, что позволило бы ему сказать: «Ах, вот Ортон». Тогда, решив, что вестник обманул его, он оделся и отправился по своим делам. Жена его тоже не слышала никакого шума и не видела ничего необычного, а потому решилась наконец встать, и день весь прошел спокойно. Когда наступил вечер, рыцарь и его супруга улеглись спать, а в полночь сир де Корасс почувствовал, что его подушку тянут из-под головы.
— Это кто?
— Я.
— Кто ты?
— Ортон.
— Ну, Ортон, дай мне спать спокойно; я тебе больше не верю, ты обманщик.
— Почему ты так говоришь? — спросил дух.
— Потому что ты должен был показаться мне и не сделал этого, хотя и обещал.
— Так я же выполнил обещание.
— Неправда.
— Я не солгал, разве ты ничего не видел, когда сел на кровати?
— Где?
— На полу твоей комнаты.
— Да, — сказал рыцарь, подумав с минутку. — Правда, когда я сел на кровати, думая о тебе, я увидел на полу две длинные соломинки, крутившиеся и дергавшиеся, словно лапки паука-сенокосца, оторванные от тела.
— Это был я, — сказал Ортон.
— На самом деле? — поразился сир де Корасс.
— Да, мне захотелось воплотиться в таком образе.
— Хорошо, тогда завтра воплотись в другом, ведь мне так хочется узнать тебя, а значит, надо тебя увидеть.
— Ты можешь потерять меня, если будешь так упорствовать, — сказал дух.
— Почему же? — отвечал рыцарь. — Я ведь хочу увидеть тебя только один раз и больше просить не стану.
— Обещаешь?
— Клянусь.
— Так вот, первое, что ты увидишь, когда встанешь и выйдешь в коридор, буду я.
— Договорились, — отозвался рыцарь.
— А теперь ты позволяешь мне уйти?
