А вечером мессир Пьер Беарнский приказал своим рыцарям унести его меч и убрать из его комнаты всякое оружие; но все равно, ничего хорошего его не ждало. Ночью его слуги проснулись от страшных криков: мессир Пьер душил свою супругу, и им лишь с огромным трудом удалось вырвать ее из его рук. На следующий день она уехала из замка, сказав, что отправляется поклониться святому Иакову Галисийскому, и взяла с собой своего сына Пьера и свою дочь Адриену; но на самом деле она отправилась не туда, а к королю Кастильскому, чтобы просить у него защиту и укрытие, и ни в Бискайю, ни в Беарн она больше не возвращалась.
Что же до мессира Пьера, то видения продолжали посещать его еженощно, и утром он ничего не помнил из того, что творил во сне. Пробовали по-прежнему забирать его меч, но выходило еще хуже: не находя чем сражаться и в своем сонном состоянии ощущая потребность в оружии, он хватался за все кругом и так все переворачивал и разбрасывал, что казалось, будто все дьяволы преисподней при-, ходили ему на помощь.
Так продолжалось целый год; мессир Пьер не мог уже найти ни слуг, ни приближенных и послал тогда в памплонский монастырь францисканцев-миноритов за жившим там монахом, получившим известность тем, что он умел справляться с одержимостью и знал заклинания чудесной силы. Звали его брат Жан.
По просьбе мессира Пьера брат Жан согласился приехать в замок. Там он внимательно выслушал всю историю — что случилось в свое время с графом Бискайским И; что с Пьером Беарнским, расспросил обо всех подробностях, а потом пожелал узнать, что сделали с медведем, и ему ответили: труп медведя бросили собакам как часть их добычи, что же до головы и лап, то мессир Пьер принес их торжественно в замок и хотел прибить гвоздями к входным дверям, но потом по настоянию жены позволил закопать их под деревом в лесу. Брат Жан удовлетворился этими объяснениями и велел мессиру Пьеру начать девятидневное покаяние. И в течение девяти дней мессир Пьер молился и постился как в Великий пост, пил только воду, ничего не ел, кроме хлеба, и каждый день пять раз читал «Pater»[1] и пять раз «Ave»[2] — для утешения душ, находящихся в чистилище, и все это время брат Жан постился и молился вместе с ним, умерщвляя свою плоть, словно он сам совершил грех; когда срок покаяния кончился, призвали того человека, кому было поручено закопать лапы и голову медведя, и спросили его, хорошо ли он помнит, где он зарыл их, и тот отвечал, что помнит. Тогда собрали всех капелланов из замка и священников со всей округи, и все они вместе отправились в лес вслед за крестьянином, а мессир Пьер шел позади всех, в одной рубашке и босиком, со свечой в руке. Когда пришли на место, все хором твердили литании святым и молитвы о спасении, а когда кончили молиться, брат Жан велел крестьянину разрыть землю — и вот на том самом месте, где были зарыты голова и лапы медведя, оказались человеческая голова, а также руки и ноги человека.
Ошибиться тут нельзя было, потому что мессир Пьер, сражаясь с медведем, чуть не пополам рассек ему голову своим мечом, и такая же рана была на человеческом черепе.
— Вы видите, монсеньер и отец мой, — продолжал Ивен, — насколько лучше было бы оставить эту заколдованную веприцу и последовать примеру вашего брата мессира Пьера Беарнского.
— А что вы думаете об этой истории, любезный наш гость? — обратился граф де Фуа к Фруассару.
— Почтенный граф, — отвечал Фруассар, — я искренне верю, что все так и было: мне пришлось выслушать не одну историю такого рода. Из старинных писаний мы знаем, что боги и богини, по своей воле и своему капризу, превращали людей в животных и птиц, и не только мужчин, но и женщин тоже. Не может быть, чтобы вы, монсеньер, превосходя ученостью всех клириков на свете, не слышали истории рыцаря Актеона.
— Нет, не слышал, дорогой мой метр, — отвечал Гастон Феб. — Расскажите мне ее, прошу вас.
— Охотно, — отвечал Фруассар, — и сделаю это, монсеньер, немедленно, раз вам так угодно.
Так вот, в старинных писаниях говорится, что жил в Греции сеньор Актеон, благородный, смелый и учтивый рыцарь и, подобно вам, монсеньер, он больше всего любил охотиться. Однажды, когда он охотился в лесу в Фессалии, его собаки подняли прекрасного огромного оленя и Актеон гнался за ним целый день. Оруженосцы, псари, доезжачие — все отстали, он один мчался по следу и доскакал, наконец, до поляны среди больших деревьев. Оттуда слышались женские голоса и вскрики. Актеон сошел с коня, осторожно раздвинул кусты и увидел большой источник, в котором совершала вечернее купание дама поразительной красоты, окруженная служанками. Это была Диана, богиня целомудрия, а плескавшиеся вокруг своей повелительницы женщины были нимфы и наяды, обитательницы леса, где охотился учтивый рыцарь. Вы догадываетесь, конечно, монсеньер, что Актеон не отвернулся от этого зрелища. Богиня Диана заметила его, и у нее вырвался крик. Услышав этот крик, все нимфы и наяды повернулись и, увидев смотревшего на них мужчину, смущаясь и краснея, собрались вокруг своей госпожи, чтобы своей общей прелестью укрыть красоты ее одной. Из глубины этой изящной группы богиня Диана возвысила голос и произнесла:
«Актеон! Тот, кто послал тебя сюда, нисколько тебя не любит; я не могу позволить, чтобы уста человека похвалялись, что он видел меня и моих женщин купающимися, а потому я хочу, чтобы ты сейчас же принял облик того оленя, за которым ты сегодня охотился».
И тут же Актеон обратился в животное, как велела богиня Диана, и пустился бежать по лесу, а собаки его, потерявшие след того оленя, за которым он гнался, теперь бросились на него и с тех самых пор гонят его днем и ночью неустанно, но догнать не могут, и ему не удается спастись от их преследования. Нет сомнения, монсеньер, что медведь, которого убил мессир Пьер Беарнский, был прежде рыцарем, прогневившим, подобно Актеону, какого-нибудь бога или богиню своей страны, а те превратили его в медведя, и он отбывал свое наказание, когда его убили. И либо срок его покаяния окончился, либо брат Жан вымолил ему освобождение, но в земле поэтому оказались голова, руки и ноги человека вместо медвежьих лап и головы.
— Мессир, — сказал граф, — ваше объяснение ясно и убедительно, но с вашего позволения, и Ивеноватоже, оно не помешает нам поохотиться завтра на веприцу, если только Бог дарует нам жизнь. Мы отправимся завтра, и пусть все будут готовы ко времени «Анжелюса».
VI
Было общеизвестно, что если монсеньер Гастон Феб принял решение, то он никак не отступится от него, а потому все оказались в указанное время в указанном месте; не было только мессира Жана Фруассара: он не слишком любил охоту и остался в замке, записывая разные истории, что ему рассказывали на пути из Каркасона в Памье и позднее в замке Ортез.
