а также знакомого с русским простонародным пением и поэтому способного отнестись к напевам старин без желания непременно уложить их в заученные формы западно-европейской музыки. Согласно нашему условию, И. С. Тезавровский обещал перевести напевы на ноты с возможной точностью и с определением скорости пения по метроному, составить о переводе напевов и о самих напевах статью и вести корректуру нот при печатании. Так как некоторые явления в напевах могли вызывать разные толкования и так как я сам, не будучи музыкантом, не мог принять участия в проверке перевода их, то по моей просьбе, поддержанной Отделением русского языка и словесности Императорской Академии Наук, акад. Ф. Е. Корш с величайшей готовностью согласился проверить с ритмической стороны переводимые И. С. Тезавровским напевы. Проверка нот (и притом по пению фонографа) оказалась кропотливой и отнимала много времени. Вследствие недостатка свободного времени, И. С. Тезавровский мог перевести необходимые для первого тома напевы только в течение года; проверка нот и писание необходимой статьи отняли еще год; поэтому мне пришлось начать печатание своего собрания старин почти через два года после моей третьей поездки. <...> но так как И. С. Тезавровский иногда вносил в текст напевов особенности своего родного южно-великорусского акающего говора, то я счел необходимым пересмотреть совместно с ним его текст напевов и внести в него необходимые исправления; там, где мы не могли прийти с ним к соглашению, к тексту напевов сделаны от моего имени соответствующие примечания.
Я старался напечатать текст старин по возможности точно. Поэтому первую и вторую корректуру я сверял с черновиком[37]; просматривать последнюю (т. е. третью) корректуру мне помогал, по моей просьбе, И. М. Тарабрин, так как я боялся, что, обратив все свое внимание на точность печатаемого текста, я могу не заметить чего-нибудь второстепенного. Сверяя корректуры с черновиком, я выписывал все отличия печатаемого текста от текста черновика (если при печатании надо было отступить от текста черновика в транскрипции или поправить описки, также при сомнении в чтении); выбор из этих отличий наиболее существенного, могущего иметь какое-либо значение, помещается в конце тома за текстом. <...>
В круглых скобках помещены мои исправления или дополнения; в квадратных скобках помещено лишнее, по моему мнению. Посредством вертикальной черты разделены в некоторых примерах [например, 120, 201] полустихи в тех случаях, когда деление стиха на части было ясно обозначено цезурой. <...> Пропетые певцами в виде особого стиха вторые половины стихов (без первых) напечатаны под второй половиной предыдущего стиха; одни из них при счете стихов посчитаны за самостоятельный стих, а другие только за добавление к предыдущему стиху. Добавочные же половины, пропетые певцами вместе с предыдущим стихом подряд, напечатаны также вместе с этими стихами; такие стихи иногда не умещаются в строку, что служит, можно сказать, безошибочным признаком того, что мы здесь имеем не один, а полтора стиха. Желая указать в самом тексте те номера, в которых напев обнимает более одного стиха, я напечатал начало этих номеров куплетами на основании данных, полученных мною от И. С. Тезавровского; таковы <...> в первом томе №№ 58, 112, 113 и 115 <следовало прибавить еще два: № 47 и 74>. — Для удобства справок, кроме оглавлений в тексте, я по примеру Гильфердинга поместил оглавление еще вверху каждой страницы, а именно: на левой — название деревни и певца, а на правой — заглавие старины.
Я прилагал старание также к тому, чтобы точно были напечатаны и ноты напевов. Корректуру их (для первого тома) три раза проверил И. С. Тезаровский; затем раз ее прочел акад. Ф. Е. Корш; кроме того, последнюю корректуру далеко небезрезультатно я сверил еще с черновиком нот. Для систематичности в расстановке знаков препинания и делении слов на слоги печатание текста при напевах мне пришлось взять всецело на себя; для разделения некоторых слов на слоги <...> (которое не стесняло бы при пении) я воспользовался советами акад. Ф. Е. Корша.
Говоря о печатании текстов, я считаю необходимым остановиться на одном обстоятельстве. <...> Во-первых, хотя та или другая старина уже известна в науке, но это не делает бесполезным запись и печатание ее вариантов, так как эти новые варианты могут быть лучше записанных прежде и представлять более исправный и даже более древний вид, чем известные раньше. <...> До моей третьей поездки был известен всего один вариант исторической песни «Осада Пскова королем» (польским при Иване IV)[38], но он был <...> в некоторых частях изменен и неясен <...>; записанный мною на р. Мезени вариант <...> лучше и содержит имя тогдашнего <...> псковского воеводы (князя Ивана Петровича Шуйского) и <...> значительно выясняет содержание песни. Во-вторых, запись и печатание многих вариантов <...> по большей части представляют не одну, а несколько редакций (или типов), путем изучения которых скорее можно добраться до первоначальной редакции, чем путем изучения только одной, а знание нескольких вариантов даже одной и той же редакции <...> позволяет судить о степени устойчивости, долговечности и распространенности этой редакции[39]. Для указания на важность помещения возможно большего числа вариантов приведу в пример старину «Князь Дмитрий и его невеста Домна», первая редакция которой, записанная на р. Пинеге, распадается на 5 типов. Если бы мы знали с р. Пинеги только три последние типа этой редакции, где Домна говорит о Дмитрии «кутыра-та боярьская» или же сравнивает с кутырой походку Дмитрия [ср. 135 16—17 «А как походка у Митрея / как кутыра боярьская»], то пришлось бы долго думать, почему князь Дмитрий назван кутырой[40] и почему с кутырой сравнивается его походка; но существование первых двух типов объясняет дело и делает ненужными разные сложные соображения, показывая, что это слово заменило собою первоначальное выражение как у тура, ср. в вариантах первого типа «Да у Митрея походоцька / Да тура-та боярьского» и в вариантах второго типа «Походка-та у Митрея / да как у тыры боярьское»[41]. Затем, надо еще помнить, что все эти варианты, помимо своего историко-литературного значения, имеют еще значение для русской диалектологии, представляя памятники языка из таких глухих деревень, в коих ничего пока не записано да и не скоро еще, может быть, будет записано.
При небольшом числе записанных и известных теперь в печати напевов старин ими приходится особо дорожить. Поэтому я не боялся помещать одинаковые напевы как разных, так и одних и тех же старин <...> для разных выводов о них (о степени распространенности каждого напева, о связи его с текстом старины или старин, о вариациях его по местностям и т. п.).
Собранные мною в течение трех поездок 424 старины, содержащие в себе около
