переливалась последними кровянистыми отсветами, перекатываясь крупной неровной чешуей на коже живого тела. Я отступила на шаг: мне показалось на секунду, что у моих ног дышит гигантский василиск, испускающий свой ядовитый запах.
…Одиночество – прародитель вечности, как ложь – прародитель красоты[1]. А Венеция – родина одиночества. Она всегда была его родиной, даже тогда, когда ее еще не было в картах вечности.
Я увидела его на острове мертвых. Перед выходом из ворот кладбища я зашла в туалет, чтобы вымыть руки. Почему после кладбища всегда хочется помыть руки? Разве можно заразиться смертью?!
Подходя к остановке водного автобуса вапоретто на острове Сан-Микеле, я увидела молодого мужчину тридцати с небольшим лет, среднего роста, худощавого, с черным цветом густых волос и в тонком темно-сером пальто до колена. Меня привлекло его лицо – выразительное, породистое, с густым темным взлетом бровей и плотными сухими скулами. Лицо волевое и нежное одновременно, молодое и испещренное опытом, умное и простое доверчиво-мягким изгибом губ.
Мужчина стоял на причале, держа в руках узкую папку, рядом с моторной лодкой, в которой лежал полированный гроб светло-орехового цвета, украшенный мелкими розовыми цветами на крышке. Гроб был изящный и недлинный. Мне подумалось, что там маленькая иссохшая женщина.
Папка в руках, видимо, с документами на захоронение, пальто строгого покроя придавали мужчине деловитый вид. Но его взгляд… взгляд его был настолько растерян, что создавался разительный диссонанс с собранной внешностью и уверенностью позы. Это был взгляд потерянного, утратившего направление движения человека. Взгляд метался, искал точку опоры и нигде не находил. Сильно щурясь, словно ему нестерпимо слепило глаза, хотя солнца не было, мужчина озирался по сторонам, постоянно возвращаясь глазами к гробу и замирая взглядом на мгновение. И в этом зависшем в пустоте взгляде становилась видна скорбь сильного человека, узнаваемая мной и прежде в других лицах, – когда боль выдают только одни глаза. Но зато как они ее выдают…
Его взгляд скользнул по мне, потом вернулся и остановился. Он увидел меня в ту секунду, когда я смотрела на него. Глаза – отчего-то мне кажется, они были светло-карие, янтарные, – тут же приобрели осознанность – так, будто, спохватившись, он взглянул на себя со стороны и сразу же весь собрался. Но взгляд не отвел…
Я первая опустила глаза и прервала зрительный контакт; отойдя чуть дальше, скрылась за заграждением остановки водного автобуса. Мне казалось, что я увидела то, что видеть была не должна. Но все равно продолжала на него смотреть, уже в стороне, находясь вне поля зрения мужчины.
Его одинокая фигура стремительно двинулась к гробу, когда парень, сидевший за рулем лодки, видимо, нажал какую-то кнопку, и маленький гроб стал подниматься вверх на специальном металлическом приспособлении, к которому он был прикреплен, и в тот момент от проходившего мимо судна пошла сильная волна, закачав лодку. Гроб бы не упал от волнения вод, он был надежно закреплен, но мужчина положил руку на крышку гроба и не убирал, пока волны не иссякли. Казалось, он придерживал и успокаивал того, кто находился внутри. Мне захотелось подойти к нему и молча положить руку рядом. Чтобы держал не один…
Через пару минут появился довольно бодрый старичок с раскладными передвижными носилками, и мужчина вместе с парнем, управляющим лодкой, подняли гроб и переложили на носилки. Молодой мужчина встал у изголовья гроба и сам покатил его к воротам кладбища. А за ним тут же двинулась небольшая процессия из уже немолодых мужчин и женщин – видимо, ожидающих у входа для отпевания в кладбищенской церкви и последующего захоронения.
Пока мужчина стоял один на причале, никто из ожидающих не подошел к нему и к лодке, хотя они все это время находились всего в ста – двухстах метрах. Женщины, большинство из которых предусмотрительно надели шубы, так как февраль и ветрено, оживленно разговаривали, жестикулируя и не замечая никого вокруг. Они прервались чинно лишь на мгновение, когда мужчина провозил мимо них гроб. Затем двинулись следом за ним, шепотом продолжая остановленный разговор.
Я предположила, что бодрый старичок, помогающий перекладывать гроб на носилки, отец мужчины, но ошиблась. Он скоро вернулся на причал и, потирая замерзшие руки, сел рядом с управляющим лодкой. Значит, молодой мужчина в тонком пальто был здесь совершенно один… Неужели в целом мире у этого молодого и красивого человека не нашлось ни единого близкого, кто мог бы в трудную минуту просто постоять рядом?! И следующая мысль, как продолжение вчерашнего размышления на причале у Нико, поразила меня своей остротой и ясностью лезвием заточенного, знающего свое дело ножа: «А может быть, так и должно быть?!»
Может быть, в современном обществе при доступности всего и всех спасение более не в любви, не в дружбе, не в партнерстве. Может быть, теперь, когда так легко находить и терять людей, создавать и разрушать союзы, выбирать и пресыщаться, нас спасает совсем другое. Может быть, избавление от внутренней пустоты как раз в том, отчего мы стремительнее всего убегаем и к чему неумолимо возвращаемся, растраченные и пустые, чтобы тут же бежать и искать, искать снова.
Может быть, эволюция циклична и, научившись сотрудничать, договариваться о законах и религиозных догматах, привыкнув доверять власти денег и мифам общества, человеку нужно вернуться к истокам – к тому, чего у нас стало так мало внешне, но так много внутренне; что нас сильнее всего притягивает и еще сильнее пугает. Может быть, путь к большой любви в эпоху сверхвозможностей теперь вовсе не в любви… а в одиночестве. И больше не нужно никого искать…
«Сразу после похорон он сядет в самолет и улетит в Милан или еще куда-то…» – подумала я. Скорее всего, его дом уже давно не Венеция. И тихий маленький гроб единственное, что еще соединяет его с этим ветреным в феврале местом.
…Последний день в отпуске, как старость – знаешь, что уже ничего не успеешь, и поэтому можно не торопясь наслаждаться жизнью.
Я осталась обедать в ресторанчике на Санта-Маргарита, чего не позволяла себе в другие дни, до самого заката перебиваясь на ходу лишь фриттелли и вином, подражая венецианцам, и желая успеть увидеть, как можно больше, пока не закончится световой день. Венеция распаляет взгляд днем, но холодит душу ночью. Поэтому свет здесь ценнее еды. И время поддавалось и расширялось: позволив за четыре дня моих блужданий по рыбьему телу города испытать все то, что было предназначено. Чтобы потом опять сузиться, когда самолет взлетит над Венецией и через мгновение приземлится
