В самом деле - возьмем живопись. У нее есть свои достоинства, но ей не хватает глубины. Скульптура обладает искомой глубиной, но замалчивает вопрос, что же заключено в этой глубине. Углубитесь в изображение великого аудитора первого класса и какого-нибудь жалкого книжного червя на один только сантиметр, и вы увидите однообразный мрамор.
Однообразие губит скульптуру.
Музыка эфемерна, к ней невозможно приложить печать.
Лирика при некоторых условиях удовлетворительно передает признание ошибок, но охватывает лишь краткий миг.
Роман углубляется всего на два, в лучшем случае, на три поколения.
Только "личное дело", начиная со скрепленной печатью карточки на первой странице и кончая скрепленными печатями всеми другими страницами, дает всестороннее и глубокое изображение человеческой жизни. По существу, это единственное искусство, имеющее право называться искусством. Только в нем достигается полное слияние между приложенной печатью и жизнью, а следовательно, и необходимая гармония.
...Итак, два листа и... Но что они принесут, эти листы?! Сердце неспокойно...
Не испортят ли они всего?
Не таят ли они, так сказать, моей гибели?
Недаром два последних предка не явились, несмотря на повторные вызовы. Придется самому поискать их тут на кладбище. (Стучит в ворота, кричит.) Отзовитесь!
Бурная, ненастная ночь, мчатся тучи, изредка мелькает диск луны, воет ветер.
Со скрипом открываются ржавые, поросшие мхом кладбищенские ворота.
Могильщик. Кто там еще? Даже ночью нельзя посидеть с приятелем за чарочкой, спокойно выпить и закусить. Самые почтенные покойники, опора кладбища, которые пролежали с миром тысячу лет, вынуждены подниматься из могил для показаний и справок. Могилы стоят разверстые, поневоле возникают нежелательные слухи о близком светопреставлении. (Светит фонарем и вглядывается в темноту.) В последний раз спрашиваю: кто там?
Питониус (приближаясь). Я решился побеспокоить вас потому, что у меня затерялись два предка; а они необходимы по чрезвычайнейшему и безотлагательнейшему делу.
Могильщик. Всем срочно, чрезвычайно и безотлагательно. (Пожав руку аудитору и рассмотрев монету, очутившуюся в ладони, продолжает тоном более благожелательным.) Всем чрезвычайная необходимость, и все думают, что у меня неограниченный выбор покойников, в то время как разобраны даже те, что пролежали в земле тысячу лет. В настоящее время у меня только один постоялец, который мог бы вам пригодиться. Впрочем, заранее предупреждаю, это самый беспокойный покойник из всех покойников, которые попадали ко мне на упокой. Слышите вой? Это он. Ходит, вернее, мечется и воет. В других отношениях он юноша примерных правил: почтительный, скромный, но за все две тысячи лет, какие он провел у меня, не было ни одной ночи, чтобы он спокойно лежал там, где положено. Приходится в темноте ловить его и насильно загонять в могилу. А он не дается; никакого чувства благодарности у этих субъектов. Однако в других отношениях... Справедливость требует отметить, что это благовоспитаннейший юноша самых лучших правил.
Питониус. Ну, что ж! Время не терпит. Может быть, это и есть предок, от которого зависит все мое счастье. Давайте его сюда, дорогой могильщик. Пойдемте к нему.
ПРОИСШЕСТВИЕ ВОСЬМОЕ
Кладбище. Разверстые могилы, покосившиеся кресты. Мертвенный свет луны. Над крестами летают не то черти, не то летучие мыши. Все громче слышится леденящий душу вой покойника. Впереди по извилистой тропинке крадется могильщик, за ним аудитор.
- Я его спугну, а вы стойте в засаде и ловите. Если упустите, пеняйте на себя... - шепчет могильщик и исчезает между крестами.
Питониус раскрывает личное дело и устанавливает его поперек тропинки.
Голос могильщика. Ату, ату!.. Киш!.. Киш!..
Вой нарастает, как будто несется пожарная машина.
В конце тропинки показалась и приближается тень.
Раз, Питониус захлопнул тень двумя створками личного дела и бережно извлек пойманного.
Питониус. Отдышитесь, молодой человек. Отдышитесь и удовлетворительно объясните, не являетесь ли вы сорок первым предком Карла Питониуса, которого вы видите перед собой.
Тень (со стоном). Да, я и есть ваш сорок первый несчастнейший предок, о Питониус.
Питониус (с тревогой). Почему же, однако - несчастнейший? Как прикажете понимать это самое несчастнейший? Надеюсь, вы не запятнали нашего фамильного древа, надеюсь, что ваша прижизненная деятельность была, так сказать... Являла... Не противоречила?!..
Тень (с искренним молодым чувством). Что касается меня лично, то я могу без страха и стыда глядеть в глаза и вам и любому другому аудитору, который когда-либо существовал или когда-либо будет существовать. Лично я был людоедом.
Питониус. Людоедом? (Подумав.) Что ж, весьма, так сказать, почтенная профессия. Возможно, она несколько вышла из моды. Но мода изменчива. Сегодня носят узкие брюки, завтра - широкие. При вашем почтенном прошлом не вижу никаких причин, чтобы а такой мере убиваться и оглашать окрестности стенаниями. Успокойтесь, молодой человек. Родственно молю вас - успокойтесь и утешьтесь. Советую вам по-отцовски...
Тень (с нервным стоном, перебивает). Не упоминайте при мне этих слов по-отцовски. Не терзайте мне душу...
Питониус. Простите, я не совсем понимаю. Отец это такое в некотором роде святое слово...
Тень. Оно и для меня было святым, сладкозвучное слово - отец. Было, было, но:
От этой мысли холодеет кровь.
Овидий сам воспел его любовь.
Питониус. Покороче, сударь. Если все людоеды так болтливы, да еще выражаются в стихотворной форме, нечего удивляться предубеждению некоторой части образованного общества против вашей профессии. Выражайтесь покороче и яснее. Имейте в виду, от этого зависит будущее всего нашего рода.
Тень. Первую половину жизни мой батюшка являл пример другим гражданам Вечного городе. Он состоял главным экзекутором при священной особе Цезаря Августа... Но все переменилось, и так внезапно... Нет, он не склонялся утомленный над моей колыбелью, и капли благородного пота не орошали моих младенческих ланит...
Питониус. К черту младенческую колыбельку. Подавитесь вашей дьявольской сентиментальностью. Говорите не о том, чего не было, а о том, что было.
Тень. Мой батюшка полюбил прекрасную Изабеллу и таинственно исчез сразу после свадьбы, в первую брачную ночь, едва прекрасная Изабелла успела зачать меня.
Питониус. Ну и что ж? Конечно, странно, что при столь поспешной работе ваш батюшка успел, так сказать, вложить в вас столько слюнявой сентиментальности. Зачем, однако, эти стенания? Я понимаю, если бы он исчез, не выполнив, так сказать, своих обязанностей. Человечество оказалось бы в выигрыше, но вы лично имели бы право на некоторые нарекания. Но ведь вы родились, черт возьми. Чего вам еще нужно?..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
