выводили дружно и точно.
— Верно. К нам как-то приезжал директор Ботанического сада, с которым познакомились у Кренкелей. Он тоже плутал и искал: «Где тут дача Фишеров?» А ему: «Так это к знаменитому шпиону Абелю — вам вон туда». И отец от этого страдал по-настоящему. Он-то надеялся, что вернется и от псевдонима освободится. Но так и не удалось.
— Да и как, если имя стало легендой.
— Мама тоже была недовольна. Это был такой скандал, когда решалось, где папу похоронить. Если на Новодевичьем кладбище, то только как Абеля. Мама отрезала: «Нет!» И я тут тоже выступила. И мы настояли на том, чтобы папа был похоронен под своим именем на Донском кладбище. Мы были против Новодевичьего в принципе. Отец ненавидел само понятие престижа.
— Эвелин, и вы сохранили фамилию отца?
— Да. Я ее никогда не меняла. И полагала, что именем Вильяма Генриховича Фишера могу всегда гордиться.
ДВОЙНИК ГЕРОЯ КГБ ТРУДИЛСЯ ТАМ ЖЕ
Не совсем понятная тема: почему же арестованный в США Вильям Генрихович Фишер назвался именно Абелем? Допустим, для американцев фамилия не воспринималась чем-то отпугивающе иностранным, тем более произносят ее в Штатах «Эйбел» с ударением на первом слоге. Сам полковник годы спустя объяснял, что, взяв имя друга, попытался дать понять нашим: да, в тюрьме именно я, и я — молчу. Только каким образом в Москве обязаны были уразуметь, что взят как раз нелегал Фишер, оставалось непонятным. Ведь в США он действовал под фамилиями Голдфус, Коллинз, под именем Марк… Однако на Лубянке разобрались довольно быстро.
И даже вернувшись домой, полковник терпеливо переживал. До конца дней своих оставаться для народа Рудольфом Абелем, а для домашних и сослуживцев Фишером или Вилли, оказалось испытанием не из приятных. Однако легенде было уготовано оставаться легендой, а тайне — тайной.
Хотя бы потому, что и настоящий Абель был нелегалом из НКВД-НКГБ. Этой главе никогда б не появиться, если бы:
а) не улетело столько лет;
б) не изменилось время;
в) не естественное желание дочери разведчика Фишера — Эвелины Вильямовны Фишер — рассказать правду об отце и его ближайшем друге.
И появились на моем столе аккуратно отпечатанные странички из личного дела «Рудольф Иванович Абель» с пометкой:
«Все предоставленные в приложении документы являются выписками из дела № 308797 без изменения оригинальных текстов».
Не изменил «тексты» и я. В них все, как есть.
Самая пора поведать о нем — одном из десятков тысяч, если верить номеру досье, бойцов не совсем видимого довоенного и военного фронтов. Начнем?
Автобиография от 18 февраля 1943 года, написана собственноручно:
«Родился я в 1900 г. 23/IX в гор. Риге. Отец — трубочист, мать — домашняя хозяйка. До 14 лет жил у родителей. Окончил 4 кл. элементарного училища. В 1914 году работал мальчиком-рассыльным в Риге. В 1915 году переехал в Петроград. Вечерами учился на общеобразовательных курсах и сдал экзамен за 4 кл. реального училища».
И тут началось — революция. Северный флот, доброволен на военно-морских кораблях красных.
«В должности рядового-кочегара отбыл на фронт. Участвовал на миноносце «Ретивый» в боях за Казань, по очистке рек Волги и Камы от белых, ходил на операцию в тыл белых на миноносце «Ретивый». В этой операции отбили у белых баржу смерти с заключенными».
А дальше понеслось: бои под Царицыном, где флотилия обороняла город, класс радистов в Кронштадте… Чу, вот и первая зацепка для будущей профессии. Пока же плавал на кораблях, заведовал радиостанцией на острове Беринг, служил радистом на Командорских островах. А в июле 1926 года — приглашение работать комендантом в шанхайское консульство. Здесь дороги Абеля и ОГПУ окончательно пересеклись:
«Был направлен в Пекин, где работал радистом в Советском посольстве до разрыва дипломатических отношений с Китаем в 1929 году. С 1927 года работаю в органах ОГПУ в Иностранном отделе».
От себя добавлю: кажется, в Пекине был шифровальщиком.
Но вот дальше семи лет как не бывало. Потеря для биографов, но не для госбезопасности:
«В 1929 голу был направлен на нелегальную работу за кор-лон. На этой работе я находился по осень 1936 гола».
Нет, не долгий провал в памяти и личном деле. Записей не будет. Маленькая ниточка могла бы потянуться в прошлое, а там — копание в архивах, и вдруг если не свидетели, то следы, догадки… Так в какой все-таки стране трудился сын трубочиста, свободно владевший немецким, английским, французским? В справке по архивному личному делу № 308797 — уклончивый ответ:
«В октябре 1930 г. назначен на должность уполномоченного ИОН ОГПУ и находится в долгосрочной командировке в разных странах».
Можно ли предположить, что где-то вдалеке встретились и подружились нелегал Абель и нелегал Фишер? В вышедшей на Британских островах книге Найджела Уэста «Нелегалы» приводится утверждение, будто Фишер, для англичан — Абель, шпионил именно там. Или, может быть, они познакомились в китайской столице?
Как бы то ни было, к началу войны они уже были друзьями. В столовую и то ходили вместе. На Лубянке шутили: «Вон Абели пришли». В военные годы оба жили в маленькой квартирке в центре Москвы. Жены, дети были отправлены в эвакуацию, а трое вечерами собирались на кухне: и близко от работы, и, главное, вместе. Их даже окрестили, что было по тем временам оригинально и смело, «тремя мушкетерами». Кто же был третий? Воспоминания о нем неприятны. Когда несколько десятилетий спустя после войны разрешили выезжать за границу и навсегда, третий, от работы уже отошедший, собрался и уехал. К удивлению, отпущен был мирно, без скандалов, пообещав хранить молчание. Молчание, возможно, и хранил, однако книгу о Вильяме Фишере и его последних мгновениях написал.
«Ляля Рудольф появлялся у нас часто. Всегда был спокоен, жизнерадостен, умел ладить с детьми, — вспоминает Эвелин Фишер. - И с отцом они общались прекрасно».
Я же рискну высказать маленькую, совсем не обязательно достоверную догадку. Было в судьбах двух разведчиков нечто общее, что, как мне кажется, сближало невольно. Оба не походили на баловней фортуны. Жизнь их била жестоко: душевные раны от ударов своих же заживают трудно. И заживают ли? Ведь всенародно прославленного (в далеком будущем) Вильяма Фишера в довоенные годы чисток и расстрелов увольняли из НКВД. А с Рудольфом Ивановичем Абелем было даже гораздо сложнее. В биографии он пишет:
«Женат с 1925 года. Жена Александра Антоновна, урожденная Стокалич. Детей не имею».
А в справке к архивному делу Абеля супруге уделяется особый пассаж:
«Жена — урожденная Стокалич, происходит из
