вопрос — куда потом трупы девать и если вдруг Широ-сан узнает — как ему объяснять что самооборона? Хотя, как говаривала Скарлет О’Хара — подумаю об этом потом. Сейчас сперва надо обеспечить эти трупы.
Трупы пока и не подумывали обеспечиваться. Сидели в креслах и смотрели на нас. Жили. Внутри начал поднимать голову Темный, обозначая дальнейшие действия. Нож. Нож у меня есть, Косум выдала, он в рукаве. Схватить ближайшего за руку, чуть подтянуть к себе… естественный ответ на это — он потянет свою руку к телу, сопротивляясь… отпустить руку и одновременно нанести удар ножом, так, чтобы идущая к телу его рука прикрыла нож… потом запустить бутылкой «Джека Дениелса», потом…
— Я хотел поговорить наедине, ну да ладно — говорит худощавый: — Кента-сама. С прискорбием вынужден сообщить, что мы не уберегли Куму-сама. Я… я знаю, кем он для вас был и нам нет прощения. Но его враги все еще могут оставаться в живых, порча глубоко проникла в ряды семьи. Потому прошу вас согласится на круглосуточную охрану и сопровождение.
— Ээ… что?
— Вы важны для нас, как символ нерушимости семьи. Если уж мы не смогли уберечь Куму-сама, убережем вас! — поднимает голову худощавый и его глаза горят огнем: — понимаю, что это неудобно, но потерпите… хотя бы годик.
— Вот еще — фыркает Косум: — зачем ему охрана? И вы… какого вам от него надо?
— Вот поэтому я и хотел поговорить наедине — вздыхает худощавый и трет виски пальцами: — но спектакль то разыгрывать зачем? Мы все знаем.
— И … что конкретно вы знаете? — осторожно задаю вопрос я. Из-за этого бардака во внутреннем дворе поместья Кумы, во время веселья Темного попутчика — некоторое время было видно мое лицо. То ли сорвали с меня маску, то ли сам я ее в сторону откинул… не знаю. Но инкогнито мое теперь под вопросом и уж больно много людей «знают». За сутки уже вторая претензия «мы знаем все». Что вы знаете?
— Кента-сама, я понимаю, что вам сейчас больно — говорит худощавый, ерзая в кресле: — понимаю, что как уважительный и порядочный сын вы и мысли не допускали. Да и ваша уважаемая матушка… и не менее уважаемый отец. У меня и в мыслях нет желания бросить тень на вашу семью или на вас лично. А вашу матушку мы все уважаем.
Наступает неловкая тишина, в течении которой я пребываю в легком недоумении. Матушку-то мою зачем приплетать? Вряд ли моя мама в свое время клан якудза возглавляла… нету у нее татуировок, по крайней мере… почти на всем теле. Скрытая угроза «мы знаем где ты живешь и сейчас захватим твою семью в заложники»? Нет, непохоже. Ему неловко о чем-то говорить, вот он и отводит глаза в сторону. Японцы такие деликатные, что порой тошно становится. Вместо того, чтобы прямо сказать — будут мне турусы на колесах разводить, а ты сам должен догадаться. Потому как говорить о некоторых вещах моветон, а ты себе голову должен сломать. И ты, и тот кто тебе это говорит… ведь решительно непонятно, вот ты говоришь намеками, а с той стороны тебя понимают или вы как два умалишенных — каждый о своем говорите. Как там — «я ему палец, а он мне два, я ему три, а он мне — кулак»… есть такая ирландская сказка про теологическую дискуссию, где обе стороны ни черта не понимали что другая говорит, и это не помешало одной стороне выиграть, а другой — проиграть. Вот я себя сейчас как тот ирландский теолог чувствую… мне палец, а я в ответ — два.
— Долг сына — уважать своих родителей, а родитель не тот, кто жизнь дал, а тот, кто вырастил, воспитал и заботился. — худощавый наконец взял себя в руки и продолжил свою речь: — у меня у самого есть приемная дочь. И хотя ее родители гайдзины, для меня она как родная. И я для нее — самый настоящий отец. Главное, где твое сердце. Хотя и кровь — не водица. Яблоко от яблони недалеко падает, Кента-сама…
— Ну… да… — киваю я. Сложно спорить с аксиомами, «вода мокрая, а солнце светит». Меня больше волнует, что ко мне «Кента-сама» обращаются, как-то неправильно это. С какого это перепуга якудза вдруг ко мне и с вежливостью, да едва ли не с почитанием? «Кента-сама» — это серьезно. Мысль о том, что они меня опознали да испугались потом — отбрасываю. Вот что-что, а эти ребята не трусы. Могут быть полными засранцами, но не трусы и никогда ими не были. Видел я как они друг друга рубили во внутреннем дворе, половина тут глазом не моргнет, предпочтет смерть позору. Да они скорее себе животы вскрыли бы. В нашем случае — набросились бы на меня и Косум, и шансы у них есть. В ближнем бою все может решить случайность… а их трое. Что же такого тут происходит, что якудза угрожать не торопится, а только глазками по сторонам и про семейные ценности рассказывает?
— И хотя для меня моя дочь — как родная — пододвигается чуть поближе худощавый лидер: — я всегда помню что у нее есть настоящие родители. И … никогда бы не препятствовал их встрече. Все равно, кровь есть кровь.
— Кхм! — громко кашляет Косум, будто подавилась чем. Я оборачиваюсь к ней. Она машет руками, мол внимания не обращай, но видно, что улыбку подавить пытается. Весело ей. Она все понимает… понимает, что тут происходит и ей весело. Пнуть бы ее под столом, но она предусмотрительно ноги оттуда убрала. Уселась в кресле, ноги под себя поджала и теперь сияет оттуда самодовольством как кошка, что сметаны объелась.
— Это… правильно — говорю я, заметив, что все остальные — смотрят на меня, будто ожидая чего-то: — кровь есть кровь. Генетическое … эээ … родство все равно наружу вылезет. Вы все очень правильно делаете, Иссэй-сан.
— Я очень рад — сияет неожиданной улыбкой худощавый и внезапно глубоко кланяется: — спасибо вам за понимание, Кента-сама! — вслед за ним и двое его товарищей — тоже склоняются в поклоне.
— Да пожалуйста — снова взгляд в сторону Косум, та едва-едва удерживает рвущийся наружу смех. Ну, она гайдзинка, с ней все ясно, не может понять высокий слог намеков и туманностей вокруг основной темы, но я-то тут местный и все равно ничего не понимаю.
— Ну, раз мы все решили — говорит худощавый: — мы, пожалуй,
