— Никогда, никогда, Розарио! — вскричал он с жаром, — я тоже боролся, устранял препятствия! Но теперь все кончено; теперь я точно во сне; я счастлив, о! очень счастлив, потому что я около вас!
И, овладев крошечными ручками молодой девушки, он покрыл их пламенными поцелуями.
Донна Розарио склонилась к нему и смотрела на него улыбаясь, а на глазах блестели сладкие слезы.
— О! — прошептала она, — я так давно отвыкла от счастия, что помимо моей воли то, что я теперь испытываю, пугает меня; берегитесь, дон Октавио; люди, с которыми вы хотите бороться, бесчеловечные бандиты, злодеи без правил и совести, и они многочисленны.
— Нас тоже много, милая моя; я не пустился вас отыскивать, не приняв должных предосторожностей; у меня есть друзья, храбрые люди, добрые сердца; они обещали помочь мне, и я на них рассчитываю, особенно на одного из них.
— Валентина Гиллуа, не правда ли? — вскричала она с живостью.
— Да, так его зовут, кажется, он француз?..
— Так, так! Вы его знаете?
— Нет еще, милая Розарио, но я ему хорошо отрекомендован; сегодня ночью я должен его встретить; но вы его знаете?
— Ну да, какой вы забывчивый, и вы его знаете.
— Я?
— Конечно вы! Во время нашего переезда из Бразилии в Новый Орлеан не говорила ли я вам сто раз о преданном друге моего отца, который в продолжение двадцати лет путешествует по степям Америки?
— Может быть.
— Не говорила ли я вам, что я была так счастлива, что Бог послал мне на моем пути этого человека и еще его друг? — индейского вождя, которые и похитили меня у дона Мигуэля? Что они спасут меня, наконец?
— Простите меня, Розарио, — ответил он, покрывая ее руки поцелуями, — я очень виноват перед вами, я это чувствую и вижу; но когда я подле вас, вот как в эту минуту, когда я могу смотреть в ваши глаза, упиваться мелодичностью вашего голоса, говорить вам, как теперь, что я люблю вас, что я вечно буду любить вас, я, забывая все, что не вас касается, чувствую только мою любовь к вам; ваша красота порабощает меня; я весь поглощен ею; мне кажется, что наши души сливаются в одну, и я составляю часть вашего существа.
— Это странно, Октавио; то, что вы чувствуете, я тоже испытываю так, как вы это описываете; вдалеке от вас все для меня темно; ваше присутствие оживляет меня и делает невыразимо счастливой; что же это значит, мой возлюбленный Октавио?
— Это значит, моя дорогая Розарио, что мы пополняем один другого; что каждый из нас уносит часть нравственных сил другого; в разлуке мы не можем долго жить, и если б не было надежды свидеться, жизнь оставила бы нас.
— Да, я это чувствую, Октавио; все, что вы говорите, справедливо; вот почему нам нельзя более разлучаться еще раз! Теперь, когда я знаю, что вы не изменились ко мне, я хочу жить, чтоб быть счастливою с вами и вами.
— Вы говорите правду, возлюбленная моя, надо, чтоб так и было; мое сердце наполнилось радостью, что ваша вера в меня никогда не ослабевала. Смелее! Еще несколько дней, и вы спасены.
— Октавио, не забудьте Валентина Гиллуа; он поклялся покровительствовать нам; он может многое для меня сделать.
— Я это знаю, обожаемая моя Розарио, и я еще раз повторяю, что все меры приняты; в эту же ночь я увижу Валентина; я убежден, что это первое свидание будет не только дружеское, но даже родственное; мы посоветуемся немедленно о том, как ускорить минуту, в которую мы похитим вас из этого проклятого лагеря.
— Да хранит вас Бог, Октавио! С его помощью будете иметь успех!
— Да, и к тому же я сошелся с некоторыми из людей капитана Кильда.
— Берегитесь, Октавио; все эти люди, которые здесь находятся, первейшие негодяи.
— Я это знаю, милая Розарио; итак, будьте убеждены, что я действую только с крайней осторожностью; у меня пока еще только два друга в лагере, лейтенант…
— А! — вскричала она радостно, — вы встречаетесь с Блю-Девилем?
— Конечно, милочка моя; без его помощи я не мог бы пробиться до вас, это он посоветовал это свидание; я не знаю, что он сделал, но он сумел устранить все препятствия; кроме того, он мне указал одного молодого человека, почти ребенка, который тоже был мне очень полезен; клянусь вам, без их преданности я никогда бы не достиг до вас.
— А, вы говорите о Пелоне, — сказала она, прелестно улыбаясь.
— Да, я говорю именно о нем, но, извините, моя дорогая, вы давно знаете этих людей?
— Я их знаю с тех пор, как покинула Соединенные Штаты с злодеями, которые овладели мною.
— Хорошо, — что же вы о них думаете? Какого вы о них мнения?
— Какого я мнения о Блю-Девиле и Пелоне?
— Да, милая Розарио, вы помните, что я здесь только несколько дней; я их едва знаю, или, вернее, совсем не знаю; они конечно оказали мне большие услуги; они говорят, что преданы вам; но, в сущности, ничто мне не доказывает, что это действительно преданность; я боюсь, что сделал грубую ошибку, доверясь им до такой степени; никто так не схож с преданным человеком, как изменник, а между нами, я признаюсь, что у этого черта Блю-Девиля физиономия, вовсе не внушающая доверия, я мало встречал лиц, так похожих на висельника.
Донна Розарио рассмеялась.
— Бедный Блю-Девиль, — сказала она, все еще смеясь, — его лицо вредит ему, но не виноват же он, что так безобразен.
— Конечно нет, и это не причина опасаться его.
— Вы не правы, не доверяя Блю-Девилю, мой милый Октавио, — отвечала молодая девушка, становясь серьезною, — это честный человек, преданный и на которого совершенно полагаюсь.
— Вы говорите то, что думаете, милая моя Розарио?
— Да, мой друг; Блю-Девиль, у меня есть на это доказательства, приставлен, чтоб быть около меня и, когда нужно, помогать мне.
— Приставлен к вам?.. Я вас не понимаю, моя обожаемая Розарио; что вы хотите этим сказать? Кто же поместил его около вас?
— Кто, Октавио? Тот друг, о котором я вам сейчас говорила, Валентин Гиллуа.
— Валентин Гиллуа! — вскричал он с худо скрытой досадой, — вы мне действительно только и говорите, что об этом человеке; вы, значит, очень ему верите?
— Безгранично, мой друг, Валентин Гиллуа девять раз спасал жизнь моему отцу; мать моя его уважала до обожания; теперь же, когда я одна на свете…
— Одна на свете! Вы, Розарио? — вскричал он с горестью, — а я разве ничто для вас?
— Ревнивец! — ответила она с прелестной улыбкой, — вы разве не то же, что я?
— Да, Розарио, да, вы правы; простите меня, я сошел с ума.
— Я вас прощаю, Октавио, потому что вы не знаете Валентина Гиллуа; этот человек теперь вся моя семья, как если бы это был мой отец, я никогда его не видала, но люблю и уважаю; повидайтесь с ним, Октавио, и, поговорив с ним пять только минут, ваше сердце переменится, и вы почувствуете к нему то же, что и я.
