Читаем без скачивания День мертвых тел - Николай Иванович Леонов

что с «Красными фонарями» делать. Пусть дальше разрушает, а вы веселитесь!» И голос у него добрый-предобрый. Он ведь даже имен наших не знает, за него трубку берет другой человек, агент. Еще и звонки пропускает не все. Но сейчас праздник, и Ангел дома, в Онейске, можно дозвониться, если постараться. Вот так нам и повезло в третий раз. Мы аккуратно стену отчистили и, как смогли, обновили полотно. Не получилось, конечно, так, как у Аджея. Но ему все равно, а мы шедевр спасли, будет что вспомнить…

Пока Лена тараторила, а ребята старались не слишком сильно звенеть бутылками и банками в своих мусорных пакетах, Гуров смотрел на стену, на картину. Может, если бы все уличные художники работали на таком уровне, коммунальные службы не затирали бы их старания равнодушно-серыми пятнами. На стене арки была изображена улица. Темная и вроде даже знакомая. Может быть, Гуров видел ее во время сегодняшней экскурсии, а может, в каждом городе есть похожая. Грязная луна тонет в землистых облаках и смоге, на небе нет ни одной звезды. Безликие дома спят, погасив до утра черные окна. По пустым, уходящим в точку перспективы тротуарам невидимый ветер гонит мусор из перевернутых баков. Яркими, наполненными цветом на изображении были две вещи — это фонари, горящие красным, бросающие тревожные отсветы на спящие дома, небо, мусор, все вокруг, и стелька в мужской туфле. Она лежит набоку, в центре проезжей части, на самой разметке. Узкая, лаковая, в сверкающих боках, пострадавших от грязи, все еще отражается свет фонарей. Стелька внутри горит первозданно алым, тонкие шнурки мертвыми змейками безвольно мокнут в луже. Все это создавало гнетущее впечатление и со светлым образом Аджея не вязалось никак. Но пейзажа художнику было мало. Изображение будто утекало в открытый кем-то слив выше уровня глаз, там, куда убегала дорога и фонари, закручивая улицу неровными витками водоворота. И на все это с неба, будто крупный снег, падали перья. Белые перья, совсем маленькие наверху, рядом с туфлей же их можно было рассмотреть во всех подробностях, от стержня до нежного пуха очина.

— Перья мы сами придумали. Здорово вышло, правда? — тихо произнесла Лена, заметив, какое впечатление картина произвела на Гурова. Тот повернулся и вопросительно поднял брови. Она пояснила: — Здесь изначально просто снег шел у Аджея. Но мы решили, что перья будут лучше, он же ангел, понимаете?

Гуров не понимал. Но внезапно проникся к незнакомому художнику уважением. Слишком самовлюбленно звучала ангельская тематика рядом с внешностью, которую Гуров себе представил. И мысль, что небожителем Полонского окрестили фанаты, а сам он, называя фестиваль, лишь использовал узнаваемый и любимый массами образ, ему понравилась.

Тем временем уборка была закончена.

Протестующую Лялю заперли в машине, мусор и вещи собрали, тугие плети девичьего винограда стащили к мусорным контейнерам, надеясь, что наутро дворники решат судьбу пострадавшего растения. Гуров снова собрался уехать и даже достал из кармана телефон, но был застигнут неожиданной идеей ребят сфотографироваться всем вместе на фоне отреставрированного шедевра гениального художника. И Лев должен был на фотографии обязательно быть, ведь он тоже участвовал: поймал и вернул Лялю, а еще помогал таскать плющ.

Было решено сфотографироваться всем вместе, установив камеру на отложенный старт. Для этого нужно было переставить машину, чтобы та своим непрезентабельным видом не портила эпохальный снимок. Катя села за руль, зажгла фары. И вместо того чтобы осторожно сдать назад, надавила на газ. Под общий не то вскрик, не то стон, автомобиль вписался углом переднего крыла в стену, прямо в непросохшую еще краску.

Крыло выдержало испытание достойно. Нутро арки, много лет не знавшее ни солнца, ни ремонта, медленно, но верно разваливающееся под напором сырости и корней девичьего винограда на первый взгляд тоже. А на второй, то есть когда машина все же взрыкнула и откатилась назад, на неровную плитку проезда посыпался песок и осколки кирпичей.

— Да чтоб тебя!..

— Катя, ты чего? Как первый день за рулем, честное слово.

— Любимая женщина Шумахера, ты там сама как, в порядке?

Расстроенная Катя вышла из машины и сделала печальный реверанс публике.

«Выпили немного, вот и растерялась. Ничего страшного не случилось. Эта арка и так давно нуждалась в ремонте, ведь позволил ей кто-то так зарасти», — Гуров ничего не говорил вслух, видя, как расстроены ребята. Все вместе они собрались вокруг прорехи в стене, оценивая ущерб. Один из парней поднял выпавший кирпич, отряхнул и, пачкаясь краской, попробовал приладить его на старое место. Новый стон разочарования, новые кирпичи со стуком посыпались на землю.

А потом стало очень тихо. Даже кошка в машине перестала мяукать.

— Это что… Там?

— Где?

— Там, Тошка. Вон там, прям где ты на каменщика учился.

Шутка прозвучала тускло и безжизненно.

Неопознанный предмет в песке, сколках кирпича и старой штукатурке никак не давал себя рассмотреть. Гуров протянул руку и отряхнул лишнее, еще не зная, но угадывая внутренним чутьем опытного оперативника, что увидит. Да и едва уловимый запах дал о себе знать, тошнотворный, сладковатый. Ребятам было неоткуда его узнать, к тому же веяние было настолько слабым, что почувствовать его мог только тот, кто был с ним не понаслышке знаком. Гуров понял, что отпуск закончился. Прямо сейчас.

В полной тишине он произнес, разводя руки:

— Теперь давайте-ка в сторону, ребятки. Не на что тут смотреть. Фонари все равно теперь не спасете.

Когда парни отходили, медленно, уводя за плечи замерших девчонок, Катя обернулась и закричала. Эхо ударило колоколом. Крик размножился, заметался крылатым ужасом по темному онейскому дворику.

Из стены, из толстой, но уже ветхой, старой кирпичной кладки торчала человеческая нога. Под песком и каменной крошкой угадывались брючина со стрелкой и носок мужского ботинка.

Глава 6

Утро Гуров встречал в своей квартирке на улице Ульянова. Рассвет занимался тусклый и серый, обещая отдых от жары с духотой. Голова болела беспощадно, под веки Гурову будто насыпали горячего, сухого песка. Нужно было поспать. Однако во дворе нестройный хор из трех с половиной пьяных голосов не в лад заунывно тянул: «А мы не ангелы, парень». Двое знали слова почти полностью, третий был знаком с текстом лишь поверхностно, зато с большим энтузиазмом угадывал рифмы, проявляя вокальные навыки и рвение в конце каждой строки. В конце концов, Гуров сделал себе яичницу из трех яиц с луком и ветчиной, соорудил бутерброд с майонезом, помидорами и сыром, сварил кофе, признавая поражение в борьбе за сон, и решил поработать. То есть